Глава 4

Возможно, она так и жила бы дальше, но однажды ей позвонила мать и сообщила, что умер отец, им выделили по программе реновации квартиру и что Маше было бы неплохо вернуться.

Известие о смерти отца расстроило, но не убило. Родитель потерял себя вместе с работой, начал пить и спился, как многие другие советские специалисты, не сумевшие принять реалии возрождаемого капитализма. Маша жалела мать, приглашала к себе на Алтай, но коренная москвичка Галина Леонидовна не представляла себя жительницей провинции.

Она-то, в отличие от мужа, смогла перестроиться: перешла на работу в коммерческий медцентр, добилась уважения и зарплаты, и даже имела подвижки в личной жизни. От развода ее «спасла» смерть супруга. И теперь женщины Лазаридис должны были устраивать свою жизнь заново.

***

Тетка решительно поддержала отъезд племянницы, считая, что в столице та получит больше возможностей, тем более, что к этому моменту пианистка получила второе высшее, психологическое,образование, имела сертификат и могла практиковать.

Так Мария Васильевна снова оказалась в Москве, получила в собственность приличную однушку в Бутово, выдала родительницу замуж за отставника и помогла молодоженам перевезти вещи в загородный дом отчима.

***

Следующие годы она считала сединой в волосах, числом пациентов и учеников и записями в трудовой книжке, а также новогодними просмотрами «мистера Да-а-арси», как шутила ее мать. Ни подруг, ни друзей Лазаридис не заводила сознательно, много читала, смотрела кино и сериалы (спасибо интернету), с мужчинами встречалась исключительно в отпусках и «для здоровья», тем паче, что ни у неё, ни у них большой потребности во взаимности не было. Первая любовь стала последней и единственной для пианистки и психолога Марии Васильевны Лазаридис.

О Михаиле Заславском она не узнавала специально, но однажды через консерваторских выпускников нашла его профиль в сети и поразилась: талантливый музыкант стал предпринимателем средней руки, женившись на дочери австрийского ювелира, обзавелся брюшком и тремя детьми отнюдь не «арийской» внешности, и довольно язвил в адрес бывших соотечественников, срываясь в откровенное хамство и грубость. Больше консерваторка на сайт не заходила. Противно.

***

Постепенно Мария Васильевна превратилась в отстраненную, сдержанную профессиональную даму, некрасивую, но не без изюминки. Лазаридис дорого одевалась, следила за собой, занималась плаванием, отдыхать предпочитала в Карелии и Сибири, не вынося жары и суеты Турции и Египта, завела кота, немного рисовала, вязала для себя и матери, иногда шила, экспериментировала с готовкой и закрутками. Ну, все как у всех одиночек.

К пенсии Мария Васильевна подошла спокойно, похоронила мать и отчима в первую волну ковида, долго тосковала и боролась с депрессией и сожалениями, потом оформила завещание на имя внука сибирской тетки Таисии, упомянув в нем на всякий случай британца Костаса, и начала писать романы (в стол) и музыку (для души).

О событиях в стране и мире предпочитала не читать и не слушать, поскольку поднимавшийся стыд за действия и высказывания некоторых представителей власти, явную деградацию молодежи, распространение чуждых ее сознанию социальных тенденций нарушали сон, а невозможность реально повлиять на происходящее бесила до судорог.

Пенсионерка закрылась в собственном мирке и существовала там в согласии с собой. Мысли о смерти разбавляла чтивом про попаданок-прогрессоров и фантазировала о реальности таких случаев. Кот, как настоящий мужчина, полностью ее в этом поддерживал.

***

2 января наступившего года Мария Васильевна Лазаридис вышла в магазин за мукой, намереваясь испечь сливовый пирог и пригласить на чай приятельницу по музыкальной школе – такую же одиночку без мужа и детей.

На улице было немного скользко, поэтому пожилая женщина старалась идти медленно и осторожно, но это все равно не помогло: у подъезда (опять!) она поскользнулась и упала навзничь, ударившись затылком о бордюр. «А как же Костас?» – успела подумать Лазаридис и провалилась в темноту…

***

Мисс Мэри Барнет пролежала в коме (ну или долгом забытьи) две недели. Доктор Генри Хоуп, ранее с оптимизмом наблюдавший пациентку, с прискорбием констатировал, что вероятность ее пробуждения невысока, и предложил не надеяться особо на положительный исход болезни.

После вердикта эскулапа мистеру Барнету впервые стало страшно. Просиживая долгие часы у постели дочери, он сожалел о своем небрежении к ней в течение всей ее жизни и клялся все исправить, если Мэри очнется-таки. Эсквайр просил прощения, молился, обещался наладить отношения с третьей мисс Барнет, жить с ней в мире и согласии, сколько ему отпустит всевышний, и постараться, во что бы то ни стало, найти засидевшейся в девках дочери приличного мужа, чтобы тот обеспечил ее будущее – пусть и скромное, главное, не одинокое.

Предаваясь подобным размышлениям, мистер Барнет, привычно уже сидя в комнате больной Мэри, задремал ненароком и не увидел, как лежавшая до этого без движения девушка открыла глаза, обвела взглядом комнату, его, сидящего в кресле в углу, комод у стены, нежно-салатовое покрывало на своих ногах и такие же шторки на окнах, после чего попыталась повернуть голову и захрипела, явно пытаясь что-то сказать.

Пожилой мужчина, услышав внезапные звуки, встрепенулся, протер глаза и уставился на больную.

-Мэри, дочка, ты очнулась! Слава богу! – говоривший перекрестился, кряхтя, выбрался из кресла, медленно приблизился к кровати и спросил – Пить хочешь?

Девушка моргнула и промычала нечто нечленораздельное. Мужчина открыл рывком дверь и закричал в полутьму коридора:

-Молли, Хизер, быстрее сюда! Мэри пришла в себя! Несите питье! Скорее!