Глава 38

Несмотря на занятость Мэри, Барнеты в течение двух лет периодически покидали стены Литлл-хауса ради путешествий по стране, что соответствовало их обоюдному желанию посмотреть мир и, конечно, встретиться с роднёй, теперь прочно обосновавшейся в Ноттингемшире и соседнем Линкольншире.

Да, в одну из поездок к близнецам Лазаридис познакомилась, наконец, и с Маргарет Фолкнер и ее мужем и детьми – очаровательными шестилетними Сэмюэлем и двухлетним Саймоном, а также новорожденной Сесилией. Как Мэри и предполагала, трудностей при общении с четвертой сестрой Барнет у неё не возникло: Мэгги оказалась очень симпатичной, довольно неглупой, но более простой, по сравнению с близнецами, молодой женщиной. Простой в том смысле, что интересовалась больше своей семьей, детьми, домашними делами, не проявляла зацикленности на чем-то из прошлого, не вспоминала старые обиды, и (поразительно!) абсолютно не горевала из-за смерти матушки и сестры! Она так и сказала в первом же разговоре, не кривя душой, что называется:

- Знаешь, Мэри, мне жаль и маменьку, и Джесси, упокой Господи их в царствие своем, но…Всё в прошлом, жить надо настоящим, поэтому…Мне очень понравились твои подарки! Ты научишь меня вязать? А еще что-то Эмили говорила про особый рецепт соуса с таким иностранным названием?

Когда Лазаридис увидела Мэгги и ее мужа Стивена, то чуть не заржала (именно!): перед ней стояли дворецкий Бэрримор и его жена в исполнении Светланы Крючковой! Не прям точь-в-точь, но по ощущениям! Мэгги, с совершенно открыто-наивным выражением больших блекло-голубых глаз на миловидном, пышущем здоровьем личике в обрамлении каштановых кудряшек, уложенных в незамысловатую прическу, чуть возвышалась над крепеньким, словно боровичок, темно-рыжим бородатым серьезным мужичком плотного телосложения, говорившим эдаким баском и несущим себя, несмотря на невеликий рост, с достоинством, но без заносчивости.

Стивен Фолкнер был довольно молчалив, но определенно умен, организован, дотошен, в беседах демонстрировал осведомленность во многих вещах и, вообще, оказался чрезвычайно приятным джентльменом, вдобавок, явно влюбленным мужем и прекрасным отцом, что сильно подкупало.

-Мэгги, ты счастливая женщина – не удержалась в какой-то момент от замечания Мэри.

-Да, сестра, ты права! Мне очень повезло, что я встретила Стиви…Я очень счастлива с ним, у меня замечательная семья…Мы все нашли свое счастье, осталась ты, сестра – миссис Фолкнер не жеманилась, не хвалилась, не подкалывала – она констатировала факт, что очень тронуло попаданку. – Я буду молиться, чтобы у тебя тоже все было хорошо!

-Спасибо – ответила Мэри. А что еще скажешь?

***

Ноттингем был основан «очень давно» – так сказал попаданке зять –нынешний маркиз Ноттингем. Исчерпывающая характеристика, подумала про себя Мэри, но углубляться не стала. Да и что бы это изменило? Она все равно ничего, кроме легенд о Робин Гуде и Шервудском лесе, знать про этот кусок английской суши не знала.

Но и с благородным разбойником Лазаридис, можно сказать, промахнулась, потому что в этой реальности знаменитый Робин был шерифом Ноттингема, прославившимся в веках своим демократичным правлением и заботой о жителях графства, а отнюдь не подвигами на ниве отъёма богатств у одних и передачей их другим! Вернее, этот человек-легенда уравновешивал распределение материальных благ между слоями населения вверенной ему королем территории посредством налогов и довольно-таки справедливого решения тяжб и конфликтов, чем и заслужил вечную память.

Расположенный на реке Трент, город ограничивался с севера огромным лесным массивом – тем самым Шервудским лесом, в чащах которого шли заготовки древесины, ставшей источником процветания края наряду с кружевным (да-да) и иным текстильным производством, а также начатыми разработками угля на северо-западе, ближе в Дербиширу, входившему в маркизат Ноттингем. Последний факт совершенно не был понятен иномирянке, но раз так тут случилось, кто она такая, чтобы спорить?

***

Резиденция Чеснет-касл, где теперь проживали обе семьи старших сестер, находился в полумиле от города, в лесу, который, по сути, входил в частные владения маркиза, но был доступен для посещения местными жителями с целью дереводобычи, охоты и остального использования, но только при наличии разрешения от хозяев или купленной временной лицензии. Ну, так объяснила себе озвученные в одном разговоре ограничения Мэри.

Почему особняк носил громкое название «замок» (касл), если больше походил на богатое здание типа Незерфилда, попаданка не поняла, если только не благодаря четырем башням в углах массивного вытянутого вдоль трехэтажного строения из серовато-желтого песчаника, очень напоминающим средневековые донжоны.

Как бы то ни было, родовое гнездо маркизов внушало трепет громоздкостью, размерами и основательностью, что немного разбавлялось наличием большого обустроенного приусадебного парка, в состав которого входил и фруктовый сад (яблоки, груши, даже вишни), и оранжерея с экзотическими растениями, несколько прудов и поле для игры в крикет.

Мобри и Бёрли прекрасно разместились, детям было, где играть без проблем, и Люси два года подряд проводила у теток, по крайней мере, месяц в компании кузенов всех возрастов, нянчась с младшими и выступая лидером у старших, как ни странно. Вообще, девочка постепенно превращалась в нормального подростка, избавляясь от настороженности, некоторой замкнутости или излишней серьезности.

Нет, она не стала оторвой или вертихвосткой, просто могла похулиганить: подбить мальчишек на «поиски сокровищ», например, или увести в путешествие, или еще какую забаву предложить. Но, при этом, всегда оставалась внимательной и аккуратной в части безопасности, брала на себя ответственность и первой признавалась в проступках, если понимала, что нарушила границы.

А еще Люси очень активно училась по тем записям и методикам, по которым готовились к поступлению в Итон (естественно!) кузены, в чем, надо сказать, преуспевала больше младших сестер, предпочитающих куклы и домоводство.

Дети тетушек ее обожали не только за разные проказы(!), неистощимый оптимизм и заботу и ласку, которыми девочка щедро делилась с кузенами, но и за то, что Люсинда рассказывала им интересные истории. Талант повествовательницы и писательницы у племянницы открылся, как оказалось, еще в первое посещение Истон-корта, когда во время ночного бдения в башенке она поделилась с роднёй историями, услышанными от тети Мэри (это её Гейл надоумила), а потом стала тайком записывать в тетрадь собственные – после того, как проговаривала фантазии с Лазаридис то перед сном, то после домашних музицирований, то во время прогулок…

Маша была потрясена и полетом мысли юной сочинительницы, и глубиной ее сюжетов: девочка демонстрировала недетскую серьезность, хотя пока не очень владела словом – ей элементарно не хватало эпитетов, метафор и прочих литературных приемов. Тряхнув стариной, Маша помогала Люси с формулировками, сюжетными ходами, моралью, корректировала и редактировала тексты, поощряла и гордилась успехами. Кузены, получая письма с новым куском истории, требовали еще, и на радость старшим, отношения их укреплялись и развивались ко взаимной пользе.

Этот факт наводил Мэри на размышления о приобретении участка или дома в графстве, но…Вот не лежала у неё душа к этому месту! Побывать в гостях, по лесу побродить, в горам в Озерном крае полазить – да, а вот жить постоянно там, где летом прохладно, а зимой – сыро, попаданке не хотелось. Беркшир ей нравился больше…

«И вообще, жить неподалеку от родни, но не рядом, всё же предпочтительнее. Лично для меня, конечно» – рассуждала на досуге бывшая российская пенсионерка.

***

Тут она немного лукавила, конечно…Какой бы прогрессивной феминисткой Маша себя не считала, как бы ни наслаждалась своим положением (искренне), всё-таки наблюдать за чужим счастьем порой бывало…нелегко даже для неё…Встречи с прямой родней и периодические – с родственниками зятьев, нет-нет да и появлявшихся во время визитов Барнетов в Чеснет-касле и интересующихся (ненавязчиво, признаться) ее «вековушеством» параллельно с восхвалением музыкальных способностей и расширением социальных навыков (замечали изменения, как ни странно) царапало по сердцу…

Да и биологические часы, как говаривали в прошлой жизни спецы в сети, тикали отнюдь не в пользу Мэри – ей было за тридцать, а замужество, на которое надеялись близкие, все ещё оставалось туманной перспективой, несмотря на попытки завуалированного сватовства со стороны все той же родни… На нечастых приемах или дружеских посиделках с коллегами и подчиненными зятя Персиваля появлялись холостые (вдовые, вернее) мужчины, чьи-то кузены, знакомые знакомых…

Мэри общалась, играла на рояле (зять специально купил для особняка), на охоту ходила, поражая всех меткостью и удачливостью, угощала редкостями типа кислой капусты или маринованных грибочков (Энни, ее дорогая кухарка, стала ярой поборницей всяких солений-варений и витаминов), но так и не «сделала стойку» ни на одного из представленных мужчин. И на неё, увы, тоже…

Маша смеялась про себя, вспоминая слова из песни юности «Хороший ты парень, Наташка!», потому что именно так она и оценивала контакты с местными кандидатами на высокий пост её мужа: приятель, друг, но не любовник. Но от новых встреч не отказывалась категорически – просто сокращала частоту визитов, ссылаясь на занятость с хором и ателье.

Обмануть родню не удавалось, но все делали вид, что все нормально. Ну, это так, в качестве лирического отступления…