Глава 16. Тихое и спокойное утро в трактире

Окрестные крестьяне с утра в трактир не захаживали — не в конце лета во всяком случае. Дриады в такую рань тоже в Ведьминой Плотине не появлялись, гномы-строители уже позавтракали и ушли, а девочки госпожи Фионы наверняка ещё спали после ночных трудов. Словом, зал пустовал, так что Линда без помех отмыла горячей водой с содой стол под самым окном, чтобы разложить на нём отрез для раскроя. В углу только хмурый и сонный музыкант Халлин что-то лениво ковырял в тарелке, чаще прикладываясь к кружке, чем вспоминая о ложке, да остроухая чародейка Рената Винтерхорст о чём-то вполголоса болтала с трактирщиком. Больше не было никого. Даже Гаррет сразу после завтрака ушёл к Серпенту, потому что тот предложил ему переписать начисто черновик статьи для какого-то алхимического издания, и Гаррет, понятно, тут же ухватился за возможность подработки, сколько бы за неё ни заплатили. Впрочем, алхимик мог и не деньгами расплатиться. Намекнуть, что ли, супругу, что духи от мастера Серпента — это не дешёвая туалетная водица, приторно воняющая такими же дешёвыми леденцами?

Линда вытерла заметно посветлевшую столешницу насухо, но всё равно, как и в замке, застелила её простым недорогим полотном, чтобы упаси Сот не посадить ни пятнышка на однотонный и гладкий, без вытканных рисунков, бледно-розовый атлас, купленный взамен молочно-белого: даже бумажный, атлас стоил недёшево, и покупать на свои деньги отрез вместо испорченного совершенно ей не хотелось.

— Не помешаю? — спросила госпожа Винтерхорст, подходя к столу с кружкой и блюдечком печенья, облитого такой же бледно-розовой, как атлас, глазурью.

— Если будете держать свой завтрак как можно дальше, — не очень вежливо отозвалась Линда, недовольно косясь на кружку.

Чародейка посмеялась, поставила и кружку, и блюдце на соседний стол, села боком к нему и с любопытством уставилась на отрез, который Линда ровненько, без морщинок, расстилала поверх простого полотна.

— Розовый, не белый? — спросила она. Надо думать, вся Волчья Пуща уже знала, что, кому и для чего шьёт приезжая.

— Белый, как сказала сира Лаванда, у Каасов слишком белый, — ответила Линда, привычно раскладывая части выкройки на ткани. Как положено раскладывая, с обычными припусками, а не пытаясь пристроить детали чуть ли не встык, как оказывается, делают хозяйственные женщины, не столичные транжиры. — Сире Елизавете такой не идёт. А платье ей обещано бархатное, под которое можно хоть чёрно-красный корсет надеть.

Чародейка громко булькнула в свою кружку — она как раз собралась сделать ещё глоток. Кажется, она чуть не поперхнулась, представив себе младшую дочь барона в чёрном плисовом корсете, отделанном алыми рюшами. Не хватало только чёрных же чулок с ярко-красными кружевными подвязками и туфель на высоких каблуках (больше госпожа Идунна, кажется, ничего для работы и не надевала). Впрочем, чёрно-красное с гарантией «убило» бы сиру Елизавету, куда-там снежно-белому, уходящему в синеву. Ей вот как раз пойдёт нежно-розовое. Или кремовое, или бежевое, и лучше бы не атлас, а что-нибудь тонкое и полупрозрачное, когда вроде бы всё прикрыто до ушей, но слегка так просвечивает. Линда поймала себя на том, что мысленно примеряет на сиру Елизавету наряд танцовщицы из дорогого заведения, и нервно хихикнула. Это баронская-то дочка, постеснявшаяся даже сорочку до середины икр сшить — в коротенькой рубашечке и трогательных полудетских панталончиках с кружевными оборками? Ну да, шила Линда и такое. Не все дамочки спешили выставить свои прелести на обозрение, кое-кто любил игры в целомудренную наивность.

Она достала из корзинки две виверновые чешуйки и задумчиво повертела их в руках: а стоит ли тратить их на корсет для девицы, у которой пока что и так ничего не обвисает? Не лучше ли приберечь дорогие штуковины для сиры Луизы? Вот той точно придётся бюст подпирать снизу, не только бретелями подтягивать повыше.

— Чешуя виверны? — удивилась чародейка и протянула за нею руку.

Линда, чуть помешкав, отдала одну из чешуек, подумав, кстати, что дома-то им с матушкой отец помогал, твёрдой рукой вырезая прокладки сапожным ножом по карандашным линиям, а здесь кого просить? Гаррета? Ха-ха, очень смешно. Он только с перочинным ножом ловко обращается да со столовым, а настоящий ему в руки давать… порежется только.

Рената Винтерхорст тем временем опять поставила кружку на соседний стол и принялась вертеть полупрозрачную, словно рыбью, чешуйку так и сяк, то сгибая её, то давая распрямиться.

— С горла чешуйка, — уверенно сказала она. — Ну или с нижней части брюха, ближе к клоаке. Дорого брали?

— Дорого, — вздохнула Линда. — Над Озёрным виверны, знаете ли, не летают.

— Знаю, — ухмыльнулась чародейка. — Зато здесь они объявляются с незавидной регулярностью. Последнюю мы прибили лет пять назад… или четыре? Вечная у меня беда с хронологией, — посетовала она, пока Линда таращилась на неё в уважительном изумлении: как-то не вязалась в её представлении огромная ядовитая тварь с небрежным «прибили». Это конечно не дракона убить, но тоже вполне тянет на небольшой подвиг. — Чешую с боков и со спины тогда срезали егеря и охотники, — продолжила госпожа Винтерхорст свой рассказ, — голову забрал барон, хвост — Меллеры, а гребень и крылья — сира Катриона. А ободранную тушу сволокли в овраг лисам и воронам на съедение, кости до сих пор валяются. Но с брюха чешую никто обдирать не стал: для брони слабовата, для фонарей слишком мутная, да и воняет нагревшись. Большую часть чешуи, разумеется, смыло половодьями, но место там топкое, илистое — что-то непременно должно было остаться под слоем ила и песка. Наймите мальчишек в грязи поковыряться, обещайте какую-нибудь мелкую серебрушку за чешуйку крупнее ладони, и вам чешуи этой столько натащат, что на всех графских любовниц хватит.

— Ладно, — неуверенно проговорила Линда (как-то не верилось ей, что страшно дорогая чешуя валяется себе в грязи и никому нет до неё дела). — Попробую, спасибо за совет.

Она бросила свою чешуйку обратно в корзину, чародейка последовала её примеру, и Линда взялась вычерчивать полоски для застёжки, для бретелей, для петель, для окантовки — эти, понятно, по косой нити (вот ещё способ зря потратить хорошую ткань, как наверняка решила бы баронесса — резать атлас по косой, оставляя совершенно никчёмные треугольные лоскутки). Линда припомнила ещё, что сира Аделаида в своих подсчётах напрочь проигнорировала такую вещь как усадка. И где она столько старых вещей берёт на переделку, раз уж не привыкла беспокоиться о том, что одежда сядет после первых двух-трёх стирок? Или простые рубашки-сорочки из обычного дешёвого полотна служанки шьют, а она только то, что подороже? «И что уже успело сесть ещё у старых хозяев», — ехидно уточнила про себя Линда.

Подошёл, покончив с запоздалым завтраком, Халлин. Без своего ужасного тёмно-серого плаща он выглядел совсем хрупким, невесомым прямо. В зелёной рубашке (кое-как подогнанной по размеру и прямо-таки оскорбляющей своим видом молодую, но опытную белошвейку) и с янтарными глазами в пол-лица он напомнил Линде златоглазку, только крылышек прозрачных не хватало. Но опять же без своего ужасного тёмно-серого плаща всю свою загадочность он растерял. Остался обычный эльфийский четвертушка с лютней, какие в каждом кабаке ошиваются, готовые за пару медяков или просто кружку пива сыграть и спеть всё, что потребует очередная пьянь. И всё равно считают себя неотразимыми, пусть даже их смазливые эльфийские мордашки покрыты багровыми пятнами.

И к большому сожалению Линды, почти всегда эти самовлюблённые мерзавцы оказывались правы насчёт человеческих баб. Ну да, девицы — и трактирные, и Фионины, и даже деревенские — наперебой бедную «златоглазку» жалели и утешали. Кое-кто, кажется, даже наедине, и не словами.

Он что-то хотел то ли сказать, то ли спросить, но госпожа Винтерхорст его опередила.

— Спой мне «Воина вереска», — потребовала (именно потребовала, а не попросила) она и для пущей убедительности бросила на край стола, от атласа подальше, серебряную монетку.

Халлин взял монетку, чему-то кривовато усмехнулся, но послушно склонил голову и пробежался тонкими ухоженными пальцами по струнам. Кажется, он уже здесь нашёл дурёху, готовую за свои деньги заваривать ему муку с маслом или разминать в молоке горячую картофелину, чтобы ручки у музыканта были гладкие, нежные, без мозолей и заусениц. Играл он так, что у Линды опять замерло сердце и душу сдавила неясная тоска, но голос у него был самый обычный, хоть и приятный, конечно.

Над болотом туман,

Волчий вой заметает следы.

Я бы думал, что пьян,

Так испил лишь студёной воды…

Рената Винтерхорст отставила кружку, подпёрла кулачками узкий подбородок и прикрыла глаза, слушая, как какая-то женщина провожает героя в дорогу, из которой он никогда не вернётся.

И не сомкнуть кольцо седых холмов,

И узок путь по лезвию дождя,

И не ищи, ты не найдёшь следов,

Что воин вереска оставил, уходя.*

Линда подумала, что в кои-то веки герой в песне проявляет и благоразумие, и благородство, попросив женщину не ждать и не искать его. И даже сам признаёт, что не стоит её слёз. А то какую балладу ни возьми, сплошь и рядом в ней: «Я нагулялся, поистаскался, постарел и на хрен теперь никому не нужен, но ты же меня ждала, верно?» Так и хотелось спросить, а кто ты такой, чтобы тратить молодость на ожидание, что ты когда-нибудь вернёшься? Да ещё надеясь при этом, что вернёшься один, а не с молодой женой?

— Красиво, как в сказке, — с принуждённой улыбочкой сказала чародейка, когда Халлин закончил. Тот кивнул с таким самодовольным видом, что Линде захотелось щёлкнуть его по носу. Не всерьёз, а так. Вразумить немножко. Видимо, намерение это ясно прочиталось на её лице, потому что Халлин даже слегка отодвинулся вместе с табуретом.

— Вам не понравилось? — спросил он недоверчиво.

— Да нет, почему же? — довольно рассеянно отозвалась она, пересчитывая полоски: кажется, где-то она сбилась и начертила лишнюю. — Но я не бросаю своих дел, чтобы кого-то послушать, сударь. Я вполне могу и слушать, и говорить, и выполнять любую работу при этом.

— Я вижу, — он чуть усмехнулся, кивнув на расчерченный карандашом отрез. Багровый рубец на щеке жутковато смялся от этой усмешки. — Очень полезное умение. Если хотите, я что-нибудь спою и для вас. Повеселее?

— Лучше просто сыграйте, если госпожа Винтерхорст не хочет послушать о богах и героях.

— О звоне клинков и кровавых битвах? — фыркнула чародейка. — Вот уж об этом я и сама кое-что могу рассказать. Правда, совсем не романтично и даже очень неаппетитно.

Она отхлебнула из своей кружки, которую так и держала на соседнем столе, от дорогой ткани подальше.

— Осторожней на празднике Последнего Колоса, — с чего-то предупредила она Халлина. — Здешние пастухи с их рожка́ми могут и не оценить твоих талантов. И тем более успеха у местных дам.

— Ох, — сказал он, кривясь, — хоть ты-то не начинай! Я уже досыта наслушался о том, что мне жизненно необходим кто-нибудь большой и страшный, кто возьмёт меня под своё крылышко.

— А ты в нём, разумеется, совершенно не нуждаешься.

Он что-то злое ответил на своём птичьем наречии, благо дриады пока не появлялись. Зато появился гном. Одетый в грубую рабочую пару и тяжёлые башмаки, без золотых шнуров в бороде, но всё равно купивший печенье с полки за спиной сударя Пары Монет вместе с глубоким лотком, в котором печенье это лежало. Ну или лоток он взял под залог, чтобы потом вернуть, а пока в чём-то же надо было ему нести верных пять фунтов хрупкого рассыпчатого печенья и дюжину эклеров поверх него. «Кажется, — подумала Линда, — дриады сегодня зря придут — Росс к празднику готовится, он никак не успеет для них нового печенья наделать. Ну, то есть если они придут конечно. Тоже ведь, наверное, к празднику готовятся». Ещё она подумала, что любопытно было бы побывать на деревенском празднике, но как-то местные примут чужаков?

— Здешние гномы берут заказы у человеческих женщин? — спросила она чародейку, оставившую злую птичью трель Халлина без ответа. — Или мне надо мужа просить, чтобы сделал заказ.

— А что хотите заказать?

— Утюг, а лучше два. — И на удивлённый взгляд чародейки Линда ответила с лёгким вздохом (неужели непонятно, что разгладить полотнище сорочки и подлезть самым носиком под чашечки корсета — это нужны два разных по размеру утюга?) — Обычный и совсем маленький, для неудобных мест.

— Да это понятно, — отмахнулась госпожа Винтерхорст. — Я спрашиваю, зачем вам заказывать утюги, если у Фила в прачечной их пять или шесть разных, и ещё длинный стол с такими приспособами для глажки рукавов, не знаю, как правильно называются, и жаровня с углями тоже есть. Не проще платить ему, чтобы раз-другой в неделю пускал вас на часок? Вам ведь не скатерти утюжить, а разгладить несколько швов, так?

— Так, — признала Линда, немного удивлённая обширными познаниями чародейки — она-то думала, что та в лучшем случае способна походную рубаху в ручье простирнуть. — Спасибо, уже второй раз за утро дельные вещи советуете. Взять вам ещё кружечку у сударя Филимона?

— Лучше эклер, — погоняв пальцем крошки и обломки глазури по блюдцу, сказала чародейка. — А то их три или четыре штуки осталось, а больше сегодня точно не будет.

Линда кивнула, взяла блюдце и пошла к стойке. Сударь Пара Монет подтвердил, что прачки у него не только стирают, но и гладят выстиранное, так что и утюги есть, и место где гладить. И про уже рассыпавшуюся костями в овраге виверну подтвердил, что была такая и что тонкую, никуда по деревенским меркам непригодную чешую наверняка не всю смыло талой и дождевой водой. Он даже крякнул с досады, почёсывая в гладком затылке: «Что ж я сам-то не сообразил набрать да в Озёрный отправить? Слышал же, что идёт она куда-то на дамские штучки-дрючки».

— Не женаты вы, сударь, — усмехнулась Линда, — и с дочками редко виделись, пока госпожа Агнетта к вам не переехала. А то бы досыта наслушались, как они жалуются, что хорошее бельё — разорение сплошное, а дешёвое — тяжёлое, неудобное и зверски натирает, потому что вместо одной виверновой чешуйки приходится жёсткое полотно в три-четыре слоя простёгивать, чтобы форму держало.

— А вот кстати, — сказал он, выкладывая в блюдце, как Линда и просила, два эклера, так что на большом круглом подносе их всего два и осталось — не передрались бы из-за них девочки из флигелька, — денег с тебя я за утюжку не возьму, а ты Агнетте сделаешь из бумаги по её меркам выкройки. Сшить-то она и сама сошьёт, а чтоб хорошо сидело и не натирало, кроить мастеру нужно, так?

Линда подумала, что и шить вообще-то лучше бы мастеру, но снять мерки и начертить на бумаге выкройки для трактирщицкой дочки — это работы от силы на час. За месяц-то бесплатного пользования утюгами в прачечной.

— Годится, — охотно кивнула она, не возражая даже против обращения на ты. В конце концов, сударь Пара Монет — не голозадый благородный сеньор, а солидный, состоятельный владелец трактира, более чем ровня подмастерью не менее солидной гильдии. Можно и на ты.

Она бы ещё поболтала с ним, но сударя Филимона чем-то отвлёк зять, и Линде пришлось вернуться к столу с недоделанной работой. Ладно, нечего в зале задерживаться. Вырезать и собрать детали корсета, сложить инструменты и лоскутки в корзинку и идти наверх, потому что здесь ей вряд ли дадут спокойно поработать. В шитье же, как и в готовке, каждый мастер. Любому портному, любому повару расскажут, как правильно шить и готовить.

Она отдала блюдце госпоже Винтерхорст, и два эклера вместо одного та приняла как должное. Линда опять подумала, что маги похожи на кошек. Наглых тварей, принимающих любовь и заботу с таким снисходительным видом, как будто жалкие бесхвостые создания обязаны радоваться уже тому, что их котейшества соизволили откушать печёночки и испить сливок. Одно пирожное госпожа Винтерхосрт взяла и тут же надкусила сама, второе отдала Халлину. Тот откашлялся, зачем-то потёр горло, но махнул рукой и эклер взял. Словом, остроухие ели, Линда выреза́ла начерченное, сударь Филимон за что-то негромко распекал зятя, в окно лился солнечный свет, орали за окном петухи… В отличие от усатого пущинского трактирщика, Линда знала, что значит слово «Элегия», и что значит «Идиллия», знала тоже. Так что оставалось дышать через раз и надеяться, что идиллии этой хватит хотя бы до полудня — надолго-то её не хватало никогда.

* Мельница, Воин вереска