Эпилог. Лизавета возвращается с работы

Полгода спустя

От зимних лун до весенних струн

Я всё пытаюсь с тобой прощаться (с)

Двадцать девятого апреля под конец рабочего дня Лизавета собрала рюкзак, выключила технику в кабинете, полила цветы и заперла своё хранилище. Можно идти домой. Сегодня четверг, завтра пятница и вообще предпраздничный день, красота.

Праздники обещают быть насыщенными. Завтра танцевальная тренировка, в субботу надо убираться и печь пироги — в воскресенье прилетает Настя. Она уже намылилась куда-то вдаль на всё лето, и сказала, что зато есть возможность прилететь домой на майские, а Лизавета согласилась — лети! Майские так майские. Ясное дело, у юной девы в Питере, откуда и до Европы два шага, столько всяких возможностей, что надо пользоваться, пока молодая.

В воскресенье днём они пойдут к родителям, и Вася со своими тоже подтянется, будет семейный обед. В понедельник юбилей у подружки Наташки, сто лет дружат, с самой первой работы, и это Лизавете было прошлой осенью сорок пять, а Наташке уже полтинник. Правда, Наташка грозилась каким-то своим троюродным братом — мол, познакомишься, такой мужик, что просто ах, закачаешься.

В мужиков, которые просто ах, Лизавета не верила от слова «совсем». Потому что. О да, ей за истекшие полгода встречались мужчины, которым она была интересна. Беда в том, что ей они не были интересны никак. Они не так двигались, не так пахли, не так говорили не те слова. Жили вообще не так. И все, как один, считали, что она несчастненькая, потому что одинокая, а они для неё — дар божий. Поэтому ну их. И вообще, она замужем, вязь браслетов никуда не делась, хоть и видна была только при ярком солнечном свете. Ведь абсолютно то самое, что сказала ей гадалка в новый год — могущественный супруг, были вместе, а теперь не вместе…

Эти полгода дались ой как непросто. Оказалось, она уже привыкла к другому языку, другой пище, другому климату. Четыре с половиной месяца, кто бы мог подумать! Самая тёплая зима за всю её жизнь. А потом, дома, ещё одна, и как положено, с тридцатником с середины ноября и до марта.

Тогда, вернувшись, она проспала двое суток. Только и успевала — звонить начальству, отпрашиваться, реветь и засыпать дальше. На третий день, аккурат в день рождения, она отскреблась от постели и приползла на работу с тортиком и вином. А вечером получила неожиданный подарок судьбы — ей позвонил человек, купивший её квартиру, и спросил, не может ли она пожить в ней ещё примерно месяц? У него форс-мажор, начинать ремонт он сейчас не может и вообще не в городе, и даже ключи у неё забрать не получится.

О да, Лизавета могла. И это событие подстегнуло соображение — может, есть ещё какие-то варианты, кроме как съехаться с родителями?

В черной кожаной сумке лежало нехреновой ценности колье с браслетом. Примерная оценка показала… хорошую сумму показала. Зачем ей такое, у неё всё равно никогда не будет ни одежды, с которой это носить, ни поводов для того, чтобы такое надевать? Опять же не стоит хранить такую вещь дома.

Продать гарнитур удалось через коллекционеров. Правда, сначала она сделала ювелирную экспертизу — когда делали в очередной раз для музея, договорилась с экспертом Пробирной палаты. Эксперт восхитился и пробе золота, и чистоте камней, всё аккуратно осмотрел и взвесил, и выдал заключение. Кроме того, ещё удалось опять же через музейных знакомых добыть заключение о художественной ценности предмета. Правда, установить время и место изготовления не удалось никому. Ещё бы!

Попутно она попросила осмотреть — просто для неё, без документов — ещё и ставшее обручальным кольцо с синим камнем. Камень оказался сапфиром. И Лизавета в какой-то момент обнаружила, что если она того хочет, то это кольцо не видит никто, кроме неё. Удобно, потому что отвечать на вопросы по поводу этого кольца она была не готова. Равно как и снимать его.

На вырученные деньги Лизавета купила маленькую двушку-хрущевку в том же районе, где жила раньше. Для одной нормально. Потом они с братом Васей, его женой Наткой и племянниками две недели белили, красили, клеили новые обои и стелили линолеум. Вешали карнизы и шторы. Почти всю мебель из старой квартиры Лизавета тоже продала — чтобы не вспоминать о старой жизни. В новую квартиру купила самое необходимое — кровать, шкаф, холодильник, стиралку, печку. Миниатюрный гарнитур на кухню, стол под компьютер, несколько стульев, диван в большую комнату. Да и всё.

Жить одной было ожидаемо непривычно, и Лизавета вспомнила о давней мечте про кота. За котом она поехала к Ольге, конезаводчице и инструктору, которая когда-то учила Настю верховой езде, и благодаря которой она, Лизавета, хоть что-то понимала про коней, когда оказалась в Фаро. Ольге в усадьбу всё время подбрасывали котят, и когда Лизавета позвонила и спросила — есть ли, та сразу же ответила, что есть, ещё какие, приезжайте и выбирайте.

Ольга обрадовалась Лизавете, расспросила про Настю, предложила покататься. Ностальгия сжала сердце железным обручем, и Лизавета согласилась. У Ольги глаза на лоб полезли, когда Лизавета забралась в седло без посторонней помощи и уверенно перевела рыжего Гурмана в галоп, и Гурман выполнил приказ беспрекословно. Пришлось сказать, что да, была практика. Теперь нет…

Котят на смотрины было несколько, и больше всего Лизавете понравился серый полосатый Вася. Крупный для своих четырех-пяти месяцев, с тёмными подушечками на лапах, длинными усами и кирпичного цвета носом. Она было решила забрать его, но вдруг из-за поленницы выбрался ещё один котёнок. Он был рыж и пушист, с янтарными глазами и громким голосом. Его прозвали Лисом — потому что был он нагл и хитёр. Лизавета взглянула в его глаза и поняла, что заберёт обоих. Ольга смеялась и говорила — хоть вообще всех. Коты были посажены в переноску и отправились с Лизаветой в город.

Дома пришлось вызвать на подмогу брата Васю и помыть обоих, и потом свозить в ветеринарку, рыжего паршивца — ещё и вычесать, и некоторое время приучать обоих ходить в лоток. Ну да и не таких к добру приучали.

На остатки денег Лизавета собралась и поехала на новогодние каникулы в Венецию. Какие-то дешёвые билеты без багажа, комната в сырой и холодной квартире, и много часов пеших прогулок по городу. Она смотрела во все глаза, но увы — никаких упоминаний о Фаро, никаких символов или чего там ещё она не нашла. Просто Венеция, обычная Венеция. Но зимнее зелёное море и силуэты дворцов рвали душу — выглядели они ровно так же, а по смыслу, конечно, всё было совсем другое.

После Венеции заехала на три дня в Питер к Насте. Бродили с ней по городу, дочка рассказывала про учёбу, а Лизавета слушала и вспоминала Тилечку — как та возила её по Фаро и всё показывала. Пусть у них обеих всё будет, как они хотят. И у Насти, и у Тилечки. А она уж как-нибудь.

После сессии Настя прилетела домой. Одобрила новую Лизаветину квартиру, одобрила котов, одобрила танцы, как исторические, так и классику, и тренажёрку одобрила тоже. Сходила в гости к отцу, сказала, что там всё не особо, потому что младенец всё время плачет, Соня всё время с ним, а Вадим от того едва ли не вешается. Ну что ж, подумала Лизавета, не этого ли ты хотел?

Надо сказать, бывший пару раз возникал на горизонте. Непременно в подпитии, пытался что-то объяснить про «у нас же всё было не так плохо», но оба раза был послан прямо как тёмная тварь — жестко и по матушке. Работало.

Была ли она в итоге несчастна? Определённо нет. Была ли счастлива? Наверное, такая жизнь называется иначе. Но сил и желания что-то делать было ощутимо больше, чем до невероятного путешествия. Петь песни — Лизавета сменила струны на гитаре и пальцы вспомнили, как извлекать из инструмента звуки. Шить — машинка была одним из немногих переехавших с ней осколков прошлой жизни. Танцевать…

Ей также было любопытно узнать, что скажет про её организм современная ей медицина. Томография, узи и анализы. Что ж, она уже давно не слышала про себя таких слов — мол, всем бы так, и вообще что-то необыкновенное, вы, наверное, в Корею ездили лечиться, или йогой занимаетесь? Сосуды в порядке, внутренние органы в порядке, зрение отличное. Все ваши новообразования куда-то делись. Матка по виду сухонькая какая-то, но ведь ничего не кровит и не болит? Вот и радуйтесь.

А работала ли здесь её странная магия, Лизавета так и не поняла. Ну да, сама она стала болеть ощутимо меньше. И если ей нужно было кого-то в чём-то убедить или сгладить какую-то острую ситуацию — ей это удавалось как-то подозрительно легко. Или вот когда зимой в Питере у Насти прихватило ночью зуб, и Лизавета каким-то чудом сняла приступ и держала до утра, когда уже можно было запихать дочь в такси и довезти до врача. Но никаких коконов и защит она не видела и не чувствовала.

И время от времени ей казалось, что где-то в тишине слышатся знакомые легкие шаги, а иногда на улице — знакомый смех. Она одергивала себя, потому что это ж сумасшествие форменное. Нельзя сходить с ума, нельзя, нельзя. Но всё равно он как будто стоял за её плечом во время принятия и осуществления всех важных решений. Иначе она бы, наверное, не справилась.

…Итак, завтра на танцы, в субботу убираться и стряпать, а сегодня можно расслабиться — думала Лизавета, пока спускалась с горы к рынку. На рынке она купила картошки и копчёную скумбрию, устроить праздник живота. Дома картошка была почищена, и скумбрия тоже, и она как раз объясняла котам, что шкуру и кишки от копчёной рыбы им не даст, потому что нечего им есть копчёности, когда в квартире замигал свет.

Вот ещё не хватало, подумала Лизавета. Сейчас ведь вырубится и печка, и холодильник, а на улице не зима уже! Полёт мысли остановил грохот в большой комнате и звон стекла — точно, там же посуда какая-то. Эй, коты, это вы там с ума сходите? Она выскочила из кухни, и увидела стоящего у дивана и озирающегося вокруг Фалько Морского Сокола.

Он выглядел реальным до ужаса — в своём чёрном шерстяном дублете, том самом, вон там у него дырочка прожжена, она всё хотела чем-то замаскировать, да руки не дошли. С цепью на шее и синей сумкой на поясе. В сорочке с чёрной вышивкой… Лизавета, не чуя ног под собой, сделала три шага и оказалась прижата к груди.

— Лиза. Настоящая живая Лиза.

— Фалько, мой Фалько. Ты есть, ты существуешь, я не сошла с ума, — видеть его, слышать его, касаться его.

Вытирать вдруг побежавшие слёзы о его дублет.

— С чего бы тебе, госпожа моя, сходить с ума? Ты — едва ли не самая трезвомыслящая из всех известных мне людей, — улыбнулся он. — Я существую, и ты существуешь. Просто мы существуем где-то по отдельности, а надо бы вместе.

А дальше взгляды их соединились, и губы, и пальцы переплелись, и тела соединились тоже, и это было так хорошо, как и вообразить-то нельзя, если самому не попробовать. Если ждал — и дождался. Если мечтал — и сбылось.

Он — реальней не придумаешь. Все жесты, все шрамы, все слова — его. И спасибо всем высшим силам за это.

Лизавета открыла глаза — чёрт, всё, как и было. Её квартира, её диван, её подушки, все в шерсти, потому что на них спят её коты. И её мужчина, который никак не связывался со всем этим, однако тоже был. Её муж, которого она не видела полгода, и что уж говорить, не надеялась увидеть вообще.

— Как, Фалько? Как ты это сделал?

— Нашёл тебя, госпожа моя? Не скажу, что это было легко, но — нам удалось. Я всего лишь испытал на себе правильность их расчётов.

— Их? Это кого?

— Астальдо и Дамиано. Астальдо разбирался в том механизме, который переносил избранных, и что-то про него и его работу понимал. Дамиано разобрался в портальной магии. А потом они противоестественным образом это скрестили — и вот я здесь. Чтобы навести по тебе такой портал, они вытянули из меня кучу воспоминаний, и как-то использовали вещи, связанные с нами обоими — платок, который ты для меня вышила, и жемчуг, который подарил тебе я.

— Расцелую обоих. Но говори же, как ты, как Тилечка, как все?

— Тилечка скучает, — улыбнулся он. — Ходит везде со своим псом. Учится. Научилась связываться через зеркало, болтает с Маттео и Дамиано. Соревнуется с мальчишками, кстати, все они сдали выпускные экзамены один одного лучше и официально приняты ко мне на службу. А ещё недавно нашлись Тилечкины потерянные кровные родичи — прослышали о смене власти в Фаро и вернулись. Подались первым делом в Обитель Сияния, и тамошняя Тилечкина сестрица рассказала последние новости. Тогда они явились во дворец, все четверо, заявили, что раз Тилечка теперь богата, то пусть делится, и пришлось вмешаться мне. Я им пояснил, что хоть они и родня Тилечке, но жить им придётся в собственном доме и заниматься делом. Брату — продолжать отцовское занятие, тем более, что он всё равно ничего другого не умеет. Сестре — вести хозяйство. А двух младших пристроить в обучение. Девочку Нитту взяла та дама, которая готовит магические притирания, госпожа Клара. А мальчика Вито — ювелир Анцио, который из твоих хранителей, ему был нужен молодой человек в ученики. Ну и денег на первое время я им, конечно, дал, и обещал приданое девицам, когда замуж пойдут. И запретил надоедать Тилечке. В гости друг к другу пусть ходят, а жилы тянуть — нечего.

— Я тоже по ней скучаю. Сколько времени у тебя прошло?

— У меня — четыре декады, быстрее не справились. А чтобы не стоять над душой у наших исследователей, я пошёл в море. Там как раз очень удачно заявились толпой пираты и неверные — прошёл слушок, что у нас перемены, и они хотели лично убедиться, что перемены именно такие, как рассказывают.

— И ты их разбил, — улыбнулась Лизавета.

— Смотреть на них, что ли? Конечно. А о том, что ты где-то есть, и живая, догадалась София, она у меня умница. Посмотрела на свадебные браслеты.

— Да, я тоже смотрела на них и говорила себе, что где-то ты есть. И всё это мне не примерещилось.

— Нет, радость моя, не примерещилось. А у тебя сколько времени прошло?

— Полгода, даже чуть больше. Я вернулась в тот самый момент, в который исчезла.

— Я уже потом подумал — даже хорошо, наверное, что сволочь Марцио всё это устроил, и ты пропала вот так сразу. А если бы мы с тобой прожили долгую жизнь, а потом тебя вышвырнуло бы обратно? — смеялся он.

— Что ты с ним сделал? С Марцио?

— Он выпил ту же самую дулью. Попробовал, каково это. А его дочь я выдал замуж подальше от города, за одного из внуков герцога Вассо. Мать уехала с ней. С Катариной — ты же помнишь Катарину Дориа, это ведь она сделала для Марцио яд — мы разбирались вместе с Раньеро. Ей тоже предложили выпить дульи. А я засадил наши лучшие умы за решение задачи, мне казалось, что решение должно быть. Дамиано я заманил как раз этой задачей, он такое любит. А Астальдо я обещал должность первого придворного мага, он же хотел. Там как раз господин Карло просится в отставку. Кстати, Астальдо и госпожа Агнесса поженились, на прошлой декаде.

— Ох ты, я рада за них!

— Там, как я понимаю, оказалось, что госпожа Агнесса носит ребёнка, ну они и не стали больше ничего ждать.

— Совсем хорошо. И будет у них рыжий Лисёнок. Или Лисонька. А как его ноги и прочее?

— Ходит пока с посохом, но утверждает, что ему постепенно становится лучше. Скажи, это же твой дом? — он оглядел комнату.

В комнате, надо сказать, был беспорядок. Книги, вещи, гитара, чашка из-под кофе у компа, в углу — швейная машинка с нитками, обрезками и прочим, что осталось от шитья платья на юбилей, обертки от конфет и прочая радость, и всё присыпано кошачьей шерстью, потому что Лис, длинношерстный паразит, сбрасывает её в невероятных количествах.

— Да. Мой дворец из розового мрамора. Признаюсь честно — я обязана им тебе, — и Лизавета рассказала историю покупки квартиры.

— Я очень рад, госпожа моя, — улыбнулся он, — что смог чем-то улучшить твою жизнь даже сквозь время и пространство. И с кем ты тут живёшь?

— А вот с ними, — Лизавета кивнула на котов, вольготно разлёгшихся на куче их одежды.

Васька пришёл в восторг от рубахи Сокола — нюхал и валялся на ней. А кото-Лис подгрёб под себя его дублет и домашнюю майку Лизаветы, и устроился сверху. Поднял голову и глянул, сощурившись — чего, мол, уставились? Лежит на полу — значит, моё!

— Коты. Ты любишь котов?

— Люблю, — кивнула она. — Просто у меня их раньше никогда не было.

Потом они поднимались, и шли в её крошечную ванную, и Фалько смеялся, когда Лизавета показывала ему душевую кабину и прочую сантехнику, и притащила когда-то подаренный банный халат, который ей самой был велик, а ему, наверное, подойдёт. Про остальное можно подумать потом.

Он с любопытством рассматривал её жилище — расспрашивал про незнакомые предметы, смотрел из окна на город и реку, восхищался цветущими фиалками и пахнущей на весь дом хойей, изумлялся технике, обрадовался картинке с венецианской галерой на рабочем столе компа.

— Кто тебе так похоже нарисовал мой корабль?

— Я нашла готовую картинку. А твой символ на флаге нарисовала сама.

Картошка пожарилась, можно было поесть. На кухне стояла табуретка, одна штука, и недодиванчик на полтора человека, как говорил брат Вася. Фалько был усажен именно туда, а когда Лизавета разложила еду по тарелкам, достала открытую где-то в районе восьмого марта бутылку вина и бокалы, то каким-то неведомым образом оказалась сначала рядом с ним, а потом — у него на коленях. Так и остались.

Фалько с любопытством пробовал диковинную еду, и ещё — солёные огурцы, и грузди, и капусты квашеной немного мама недавно дала. Коты его признали и тоже хотели сидеть у него на коленях, но места уже не было.

— Спать пойдём? — спросила она, домыв посуду. — Кофе сварю завтра утром. Ну или не утром, как выйдет.

— Пойдём. Если честно — спать хочется невероятно.

— Я после возвращения двое суток спала, — обрадовала Лизавета.

А ещё она похвалила себя, что купила не самую маленькую кровать. Им вдвоём оказалось в самый раз. И потом коты пришли и залегли сверху.

— Лиза, — он дотянулся и поцеловал её кончик носа.

— А? — она уже почти что задремала.

— Я ведь не просто в гости пришёл, я за тобой пришёл. Ты вернёшься со мной в Фаро?

В Фаро. Опять дрянная вода, никакой канализации и водопровода, неудобная многослойная одежда, нет чая, нет сети, все дремучие и даже в глаза лишний раз им не посмотри.

— Помнишь, я говорила как-то, что если на что-то подписываюсь, то потом это выполняю? Конечно, да. Твой мир небезупречен, мой, правда, тоже, но ты — лучшее, что есть в них обоих. И об этом я тебе как-то говорила.

— Мой мир пуст без тебя, Лиза. Я, как ты говоришь, подписывался на правление только потому, что ты была рядом!

Далее они целовались, а потом она встрепенулась.

— Только мы сделаем всё по-человечески. В воскресенье прилетает Настя, познакомишься. А вечером мы пойдём к моим родителям в гости.

— Буду рад познакомиться с твоей семьёй, — улыбнулся он. В воскресенье — это когда?

— Через два дня. Сегодня четверг, завтра пятница, потом суббота, потом воскресенье. А в понедельник юбилей у моей подруги, и туда мы с тобой тоже пойдём.

— Не возражаю.

— Через два месяца у меня отпуск, и я уйду в него с последующим увольнением. Просто у меня есть некоторые обязательства на работе, нужно кое-что доделать. И я всем скажу, что вышла замуж и уезжаю к мужу. И что буду там у него работать хранителем частной коллекции. А говорить, куда именно я уезжаю — нет никакой нужды.

— Два месяца, говоришь…

— Пролетят и не заметишь, — теперь уже она поцеловала его. — Будешь приходить ко мне в гости. А потом поможешь перебраться в Фаро. Кстати, котов я возьму с собой. И ещё кое-что.

— Да хоть весь дом, Лиза. Дочку, котов, цветы, что там ещё тебе надо. Главное, мы нашли друг друга, а остальное уже не так важно. Тебя ждут сокровищница и твоя школа, монеты как раз пересчитали, а здание готово к началу занятий. С благородными девицами что-то делают Карло и бабушка Джованни, но они тоже всё время вспоминают тебя и говорят, что с тобой было проще. А мне-то как с тобой было проще, я, поверь, и слов-то подходящих не знаю, чтобы тебе об этом рассказать!

Зато он отлично знал, как её целовать, и не только целовать.

Кто бы мог подумать, что кусок ржавой копанины так изменит жизнь? Но это всё потом, а пока Лизавета уткнулась в плечо вновь обретённого мужа. Он смог проломить реальность, чтобы быть с ней, остальное не важно. То есть — как-нибудь решат. Вместе.