2.2 Лизавета утешает и утешается

— После того, как приходили солдаты тайной службы и искали сестру, — всхлипывала Тилечка. — Когда утихло всё, брат Паоло поднялся к ней — а она уже не дышит. К ней даже не заходили, она сама… Отец, говорят, что-то против них сказал, так его просто шпагой проткнули, и всё. И двоих братьев. Паоло успел убежать, и вернулся, только когда их и след простыл, а дома вот такое. Он остался да двое младших, они в лодке прятались и всё слышали. И Камилла. Антонио сказал, что Паоло пришлось немного побить, тогда только он понял, что теперь самый старший и что всё — на нём. И они с Альдо сказали Паоло, чтобы брал всё ценное, Камиллу и самых младших — Нитту и Вито, в лодку, и вон из города. И даже не к тётке, отцовой сестре, а вообще куда-нибудь подальше. И Паоло понял, и они с Камиллой и младшими собрались и уплыли. И я теперь совсем ничего о них не узнаю. Но как же так, госпожа Элизабетта? Что мы всем им сделали-то?

Лизавета просто обняла девочку, без слов. Слов уже как-то не осталось.

— Вы не могли бы разговаривать снаружи? — злобный шёпот Крыски встряхнул и заставил собраться в кучку.

— Уважаемая госпожа Агнесса, никто не намеревался мешать вам. Извините. Но так уж сложилось, ничего не поделаешь, — и даже не оборачиваться на неё, просто чуть повысить голос.

Крыска фыркнула, выбралась из-под одеяла, встала, обулась и вышла.

— И пусть её, — Лизавета гладила Тилечку по голове.

Понимала, что тут нужно проплакаться. Пусть лучше сейчас ревёт, чем потом неделю слёзы будет глотать.

Атиллия ревела и говорила — о своей семьё, и о матери, которая всегда была к ней добра — ну, насколько это позволял отец и другие дети. Лизавета не представляла себе, как это — восемь детей, теснота, нищета. Никакой медицинской помощи, антибиотиков-жаропонижающих-обезболивающих-прививок, садиков-школ, и что там ещё бывает в её нормальном мире. И ведь даже в таких условиях приличные дети вырастают…

К слову о медицинской помощи. В нормальном мире она давно бы дала Тилечке успокоительного, и та бы уже спала. А в этой, простите, заднице что делать? И куда запропастилась Агнеска?

— Я сейчас, — сказала она Тилечке, натянула сапоги и вышла.

Снаружи было темно. Неудивительно, конечно. В стороне горел костёр, там сидели — кто-то из парней Сокола и пара служек в рясах.

Сам он возник всё равно что прямо из темноты.

— Не спится, госпожа моя?

— Вы не знаете, где Агнесса?

Он усмехнулся.

— Знаю. А она зачем вам понадобилась?

— Так ваши молодые люди расстроили мне девочку, не могли до завтра подождать! Теперь она ревёт белугой и никак не может успокоиться.

— Они были готовы всё рассказать сразу, как вернулись, это я их притормозил.

— Спасибо, конечно, но подождать до завтра было бы ещё лучше. Она мало что устала, теперь ещё и это. Надо бы успокоить, я и подумала — может, у госпожи Агнессы какое зелье есть или отвар, чтоб спать.

— Может и есть, конечно, но она сейчас вон там, — он кивнул на большой шатёр, и до утра мы её оттуда не достанем.

— Пусть там и остаётся, — злобно пробормотала Лизавета.

Входное полотно шатра зашевелилось, и показалась Аттилия. Огляделась.

— Иди-ка сюда, детка, — скомандовал Сокол.

Так скомандовал, что она послушалась. Подошла, всхлипнула.

— А чего вы тут командуете?

— Детка, пока вот он, — Сокол кивнул на большой шатёр, — спит, командую я. Да и когда проснётся, то подозреваю, только рад будет, что не нужно следить за каждой лошадью и каждым мешком. Пойдёмте-ка.

Привёл их к костру, шуганул оттуда мальчишек. От них остались раскладные стульчики — два, туда и были усажены Лизавета и Аттилия.

— Тебе Антонио про мать и остальных сказал, так? — отцепил от пояса флягу, протянул Аттилии. — Пей.

Она беспрекословно взяла, глотнула…

— Что это?

— Хороший крепкий напиток, — усмехнулся Сокол. — Поможет успокоиться и уснуть. Ничего ж не изменишь?

— Да, — вздохнула Атиллия, шмыгая носом.

— Поэтому будем помнить. А с рассветом нам подниматься и отправляться дальше.

— Я с ней даже не попрощалась.

— Так тоже бывает, — кивнул Сокол. — Я тоже не попрощался со своей матушкой. Я был далеко. И даже на Острове Мёртвых не получилось с тех пор побывать.

— На Острове Мертвых? — удивилась Лизавета.

— Остров-кладбище. Там только хоронят, и ещё там храм, — пояснила Аттилия. — Я так поняла, соседям оставили денег, чтобы они позаботились о похоронах, но вдруг они просто выбросили всех в канал, и всё?

— Думаю, позаботились, не совсем же они пропащие? — Сокол взял у девочки флягу и протянул Лизавете.

Фляга была чудо как хороша. Из лёгкого металла, с видимым в свете костра чернёным рисунком — галера под парусами, и над мачтой — птица. Лизавета сняла крышечку, понюхала — пахнет травами. Ничего крепче вина она пока здесь не пила, да и дома тоже не часто — сосуды подводили. Глотнула, зажмурилась… Да-а-а, жидкий огонь, не иначе. Внутри сразу же стало тепло.

— Что это? Где вы такое берёте? — начала спрашивать она, продышавшись.

— В данном случае — лекарство, — усмехнулся он и забрал флягу. — Берите, другого ничего нет, — он вытащил откуда-то пару персиков и дал Лизавете и Аттилии.

— Не хочу, — замотала головой девочка.

— Так я ж не спрашиваю, хочешь или нет, — сказал Сокол. — Я даю и говорю — бери и ешь.

Она швыркнула носом и взяла.

Персик был чудесный, терпкий и сочный. Лизавета персики любила, но какие ж дома персики? Только китайские. Белые и почти безвкусные. Лучше уж в компоте.

Атиллия бросила косточку в костёр и поднялась.

— Я пойду. Спасибо. Я усну, не беспокойтесь.

Сокол поманил её к себе, осмотрел, коснулся виска пальцами.

— Ступай, детка. И надейся, что дальше будет только лучше.

Сидели, молчали. Спать хотелось, но не так сильно, как час назад.

— Госпожа моя, а у вас остались дома дети? — вдруг спросил Сокол.

Она вздохнула.

— Не то, чтобы дома, но — да. Дочка. Большая уже.

— Удачно замужем?

— Да что вы все про замуж-то! Нет, учится она. В университете. И если квартиру я ей сделала, то кто будет деньги на жизнь переводить — я теперь не знаю.

— Учится, значит, — улыбнулся он. — И поможет ей в жизни это ученье?

— Должно, — пожала она плечами.

— Быстрее замуж возьмут?

— Нет, на работу, и не секретаршей, а делом заниматься. И платить будут хорошо, — он молчал и внимательно на неё смотрел, поэтому она продолжила: — Ну да, у нас бывает, что у мужа жена не работает или дочка у богатых родителей, но чем заниматься-то? Дома сиднем сидеть? Так завоешь.

— И вы… работали?

— А как же? Жить-то на что-то надо. Мои родители — обычные. Родители мужа — тоже.

— А муж где? Дома остался?

— Нет, — покачала она головой. — Ушёл.

— Куда? — не понял он. — На тот свет, что ли?

— Нет, почему. К… к любовнице, короче. Мы расстались. Полгода как. Или уже больше.

Он вгляделся в неё.

— Что значит — расстались?

— То и значит. Он ушёл, я осталась. Развод я ему дала, правда, только когда он перестал Настюхину долю квартиры отжимать. Собственников трое — на троих и делить. А он мне начал мозги пудрить — мол, давай, продадим, и я возьму себе свою долю и Настину, тебе норм, а ей всё равно уезжать. А с ней потом разберёмся как-нибудь. Ага, разобрался бы он, как же. Только с одной своей третью я бы ей ни в жизни жильё не купила. И договорились — я квартиру покупаю, он деньги на жизнь даёт. Так и записали. Боюсь теперь, как бы он не прослышал, что я пропала, и Настю совсем без денег не оставил. Стипендия-то не бог весть какая.

— Я не могу сказать, что всё понял, но это нужно запить, — покачал он головой и снова протянул ей флягу.

Потом сам тоже глотнул. И снова достал персиков.

— Чего тут понимать? Была б моя воля, рванула бы домой.

— Погодите. Я так понял, что муж ваш пошёл куда-то далеко, и там ему хорошо, но вы обязали его содержать вашу с ним дочь.

— Точно. Пока не выучится и не начнёт работать.

— То есть она у вас не брошена, так?

— Так.

— А кто ещё у вас есть?

— Родители. Слава богу, живы. За ними так-то мой брат присматривает. Он младше на два года.

— И хорошо, — кивнул он. — Давайте пить за то, чтобы все наши близкие были живы.

— Давайте.

Фляга, потом снова персик.

— То есть, получается, что никто без вас голодный не плачет? — уточнил он.

— Вроде не должен. У меня даже кота нет. Хотела завести, а теперь рада, что не успела. Только цветы, но их, наверное, мама уже к себе забрала. Цветы, в горшках. Дома растут, — пояснила она в ответ на недоумённый взгляд.

— Так значит, вы свободны, — заметил он. — Мужу вашему вы не нужны, отец и брат за вами сюда не дотянутся.

— Больно им это надо!

— Значит, вы вольны делать с собой и не только с собой всё, что душе вашей угодно.

— Уж конечно. Почему я тогда еду неведомо куда на каком-то коне? Ношу какие-то дрянные тряпки? Спору нет, они хорошо сшиты, и хорошо на мне сидят, но я-то привыкла к другому!

— Потому, что так угодно высшим силам? — предложил он вариант.

— Не знаю ничего про высшие силы.

— Наслышан, — улыбнулся он. — Вы немало поразили этим Магнуса Амброджо. Но поверьте, не всё в мире подвластно нам и нашим желаниям. Я достаточно долго бился головой о стены, пока не принял как данность эту простую мысль.

Она вздохнула.

— Если даже вы, — протянула руку, он дал ей флягу. — А у вас есть дети?

— Есть, трое. У меня даже внуки есть, — усмехнулся он.

— По вам не скажешь.

— Так я маг, не из последних. Хорошо сохранился. Вам, к слову, тоже ваших лет не дашь.

— Это всё ваши ужасные условия жизни, — пробурчала она. — У вас сыновья или дочери?

— Дочь и два сына. Дочь давно и хорошо замужем на материке. Старший сын женат, младший — пока ещё нет.

— А ваша супруга?

— Увы. Умерла в родах пятнадцать лет назад.

— И вы не нашли новую.

— Как-то не до того было.

— И когда мы отыщем эту хрень для господина Лиса, вы отправитесь к детям?

— Господин Лис? Отлично. Намного изящнее, чем прозвал его в своё время я. Но да, вы правы — у меня множество дел, они меня ждут. Господин, как вы сказали, Лис заставил меня дать клятву, но она обоюдоострая — когда условие будет выполнено, мы друг от друга освободимся, и я отправлюсь восвояси.

— А как вы его называли?

— Рыжий Червяк. Но сейчас он уже не червяк, нет. Он не меньше, чем ядовитая змея. Такая, знаете, небольшая яркая змейка, которая так хорошо умеет прятаться, что её и не видно, пока она не набросится и не укусит. Но Лис — тоже хорошо. Кстати, я припоминаю, что вы обещали рассказать некую занимательную историю. Сегодня уже определённо не до того, но завтра и дальше это будет очень нужно.

— Вот прямо нужно?

— Да, чтобы держать вместе наших сотоварищей. Поучения и молитвы им не интересны, а историю они станут слушать охотно, уверяю вас. И служки, и монахи, и моя молодёжь. Они не читают книг, зато любят байки.

— Хорошо, я подумаю.

— Не бойтесь, вас будут слушать.

— Господин Фалько, я так-то полтора десятка лет преподавала, прежде чем уйти в музей, — сообщила она. — И у меня были не только уроки на двадцать человек, но и поточные лекции.

— Что вы делали? Вы… были учителем? — ну хоть чем-то она его удивила!

— Именно.

— И… чему вы учили?

— Истории и философии.

— Вы учили юных девушек?

— Не только. Всех подряд. И детей, и постарше, и мальчиков, и девочек. И взрослых тоже.

— Скажите, а что же ваш муж? Он отпускал вас… читать лекции?

— А что ему оставалось? Деньги-то не лишние!

В его глазах билось «Не верю». Наверное, он представлял таких преподавателей почтенными старцами в хламидах вроде статуи Геродота. И совершенно точно не мог предположить, что жизнь преподавателя — это вовсе не возвышенное и прекрасное, а нечто невнятное, складывающееся из понятий «часы», «годовая нагрузка», «учебный план», «рабочая программа», «учебно-методический комплекс» и прочая хрень, здесь казавшаяся абсолютно фантастической. И что мало какой мужик всё это вывезет — да ещё за те деньги, которые платят за такую работу.

Поэтому она встала, поблагодарила его за вечер и попыталась откланяться.

— Госпожа моя… — начал он.

— Я не заблужусь, моя палатка вон там.

И в кусты ещё надо. Он там остро лишний.

— Уснёте?

— Вполне.

— Тогда доброй ночи.

— А вы?

— Сейчас моя стража. Ещё через полчаса разбужу брата Василио.