3.11 Лизавета угощается и танцует

Праздничный стол был… праздничным столом. Накрытым в огромной зале первого этажа, а зала была украшена мелкими разноцветными, явно магическими огоньками. Гирлянд у них тут не было, а вот магия — была, тем и спасались, очевидно.

За стол позвали всех обитателей дома, и все принарядились. Но всё равно прислуга то и дело подскакивала подать-принести-донести-вытереть и что там ещё бывает. Ага, а потом приходи обратно за стол, садись и делай вид, что так и надо. Не проще ли сначала накормить хозяина и его прожорливых гостей, а потом уже пойти и повеселиться самим? Да ладно, местные порядки — дело местных.

Лизавета понимала, что все мысли о местных порядках были только для того, чтобы не переживать ежеминутно тот поцелуй. Она уже забыла, каково это — когда тебя не просто мазнут по щеке сухими губами, или ткнутся ими же на секунду в твои губы. Чёрт возьми, ведь поцелуй бывает и лаской, и откровением, и признанием… Поднять глаза на Сокола было страшно — что там? Вряд ли подобное же смятение, скорее — уверенность и превосходство. Или просто поцеловал да поцеловал. Мало ли, кого, и по какому поводу. Да в конце-то концов, что, с кем поведёшься, да? Она не Тилечка, ей не шестнадцать лет и её в жизни, гм, целовали, и не раз. Поэтому — спокойно, Лизавета Сергеевна, у людей тут праздник, вот и празднуем.

Чтобы отвлечься, она украдкой глянула на хозяина дома. Он был разодет — бархат, каменья, золотая вышивка, местами ткань аж колом от той вышивки стоит. Взгляд так и рыщет по столу — в кого бы впиться. Впрочем, они сидят очень близко к нему, и сильно пялиться не надо. Смотреть в тарелку, пробовать поданные блюда — понемногу. Сокол очень внимательно за ней ухаживал — спрашивал, что ей положить и чего налить. Один его взгляд она всё же поймала — радостный и беззаботный, как у мальчишек. Он ей хитро подмигнул, взял под столом руку и украдкой пожал пальцы. Ещё немного, и она будет готова начать беседу об интересующем её вопросе прямо здесь! И пошли лесом все прочие гости!

А прочие гости, их было человек пять, надо сказать, с интересом разглядывали — кого это притащил неизвестно откуда господин Раньеро. Их всех представили, но главным образом — Астальдо и Агнессу. И мальчишек, кстати, потому что это для Сокола они талантливая магическая молодёжь, а для всех прочих — отпрыски достойнейших родов Фаро.

— Вам не обидно, что не прозвучали все ваши возможные титулы? — глянула она на Сокола.

— Знаете, все, пожалуй, я бы и сам не хотел здесь слышать, — усмехнулся он.

— Слишком много на одного? — подняла она бровь.

— И это тоже. И ещё не все титулы бывают… приятными и желанными.

— Бывают и неприятные? — удивилась она. — Впрочем, мне судить не о чем, у меня нет ни одного.

— В ваших краях их вообще нет?

— Где-то есть, в других странах. У нас были, давно, потом их отменили, а людей, которые имели такое право, подвергли разнообразным репрессиям. Если хотите — расскажу, но это долгая и вовсе не праздничная история.

— Тогда не сегодня. Сегодня лучше что-нибудь праздничное.

— Да будет ли у нас такая возможность, мы же после пойдём гулять, так?

— Непременно пойдём, но потом также непременно устанем и сядем где-нибудь передохнуть. Там-то мы вас и попросим. Если будете в силах, конечно.

— Постараюсь быть, — криво улыбнулась она.

За закусками подали горячее — мясо, дичь, затем — рыбу. А потом — сладкое. Огромный пирог, от которого отрезали по кусочку всем, кто сидел за столом, и велели съесть с мыслями о сытом и богатом будущем годе. Ну что ж, Лизавете почему-то представился стол в проданной трёхкомнатной квартире, ломящийся от вкусной еды, за которым сидели родители, Вася с семьёй, Настасья, с чего-то Фалько и ещё два кота. Вот прямо два кота, на стуле, среди людей. Коты тянули морды к тарелкам на столе, им грозили пальцами и улыбались. Совмещаем несовместимое? Семья там, они с Фалько — здесь, и даже не «они», а отдельно он, и отдельно она. Настасья уехала и живёт своей жизнью. А котов у Лизаветы с детства не было. Тьфу, ерунда.

— Госпожа моя, идём на улицу? — Сокол склонился практически к её уху.

— Да, — выдохнула она.

Наружу пошли все — и Раньеро, и его гости (Сокол пояснил, что двое — из Совета Четырёх, а ещё трое — просто здешние уважаемые люди), и вся приехавшая из Фаро компания. Галеотто отчаянно пытался оказывать внимание Тилечке, а она фыркала, задирала нос и цеплялась то за Руджеро, то за Антонио, то за Джованни. Лис и Крыска чинно шли вместе с Раньеро и прочими важными особами, а братья и служки Ордена Сияния то и дело вертели головами во все стороны.

— В Фаро празднуют не так? — спросила Лизавета.

— В Фаро празднуют на воде, — тихо ответил Сокол. — Считается, что вода — надёжная защита от того, чему нет названия.

Во внутреннем дворе дома полыхали четыре костра, вокруг них собиралась прислуга. Звучали струны, и дудки, и какие-то барабаны. Но компания гостей и хозяев отправилась из дома наружу.

По небольшой улице мимо стены дома Раньеро разные люди спешили вниз — видимо, в сторону порта. Все кричали, хохотали, пихались, толкались, взрывали хлопушки и ещё что-то, что бросали прохожим под ноги. Лизавета оглохла уже через пять минут.

— Скажите, так будет до рассвета? — прошептала она Соколу, вцепившись в его рукав.

— Да, — кивнул он с улыбкой. — Вы привыкнете. Я не знаю, как у вас дома со злыми силами, а здесь они вполне реальны, и если при свете дня они беспомощны, то в ночи — полны могущества. Поэтому мы пугаем их шумом, смехом, светом, любым движением и звуком. Говорят, что тот, кто окажется в такую ночь в тихом и тёмном месте, не сможет не заснуть, и его утащат и съедят. Многие наши сказки говорят о том, что какой-нибудь глуповатый герой заснул в праздничную ночь, и потом кому-то, для кого он был близок, пришлось пойти на большие жертвы, чтобы выкупить неудачника у тёмных сил. Поэтому мы не остаёмся в одиночестве, не сидим дома, а идём на улицу, туда, где свет, шум и… жизнь. И мы с вами тоже пойдём, потому что я не хочу приносить жертвы тьме, чтобы отобрать вас у неё, — он смотрел и улыбался. — Вы освоились, красиво оделись, вы находите применение своим талантам и радуете всех, а особенно — меня, поэтому вас ни в коем случае нельзя отдавать силам тьмы.

- Господин Астальдо будет против того, чтобы отдать меня силам тьмы. Я тогда не смогу таскать для него артефакты, — буркнула Лизавета.

Но ей было приятно. Вот прямо бы стояла и слушала.

— Он-то, конечно, будет против. Но скорее всего, палец о палец не ударит, чтобы вытащить вас. Поэтому я постараюсь не дать вам спать.

Они спустились на портовую площадь, там стоял просто ужасающий шум. Горели костры, в них время от времени бросали что-то, что взрывалось там с шумом и брызгами искр. Каждый взрыв приветствовали громкими криками. Немногочисленные маги запускали в небо светящиеся шары, и соревновались, чей шар крупнее, ярче и дольше светится. В разных частях площади играли музыканты. У прилавков наливали выпить и предлагали закусить. Все всех поздравляли и желали благополучия на будущий год. Но не было ни одной ёлки, никаких особенных украшений, и — ни грамма снега. Крутой Новый год — без шапки, без пуховика, в лёгких туфлях и с открытым горлом, разве что плащ надела, и всё!

— Хотите танцевать? — Сокол кивнул на ближайших музыкантов, они играли что-то забористое и очень весёлое.

Мальчишки и Тилечка уже припустили в ту сторону со всех ног.

— Да, пойдёмте, — что уж там, Лизавете хотелось и танцевать, и петь, и что там ещё сегодня надо делать.

Танцевали что-то в цепочке — три шага в одну сторону, шаг в другую. Цепочка извивалась вокруг музыкантов, закручивалась сама в себя, раскручивалась обратно, свивалась в кольца, главное было — не сбиться с ноги и не разорвать рук. Мелодия постепенно ускорялась. В конце уже просто бежали, не разбирая, куда именно. Но весело.

Следующая мелодия сразу начиналась многообещающе. Сокол взял за одну руку Лизавету, за другую — Тилечку, кивнул мальчишкам, они подхватили свободные руки обеих дам, позвали кого-то со стороны, и дальше получилась ещё более хитрая цепочка. Она проходила сама через себя петлями, меняла направление движения, выворачивалась наизнанку. Уже было совершенно не важно, куда бежать, главное — твои руки крепко держат, над тобой — звёздное небо, вокруг тебя — люди, а музыка не только вокруг, ещё и у тебя внутри, и ты летишь. Тебе тепло и светло, ты не один, ты бессмертен.

Последняя нота растаяла в воздухе. Все хлопали, орали и обнимались. Тилечка обнималась, но отшучивалась и хлопала кого по носу, кого по голове. Мелькнули Лис с Крыской — стоят, держатся за руки, и чему-то смеются, надо же — умеют! Саму Лизавету крепко обхватил Сокол, обеими руками, показывая всем — моё, близко не подходить.

Альдо, Джованни и Антонио где-то добыли много кружек с горячим вином и раздали всем. Надо было отдышаться и выпить, всё верно.

А потом снова заиграли музыканты, и кто-то закричал:

— Кот и мышь! Играем в кота и мышь!

— Что за игра? — спросила Лизавета.

Ей тут же бросились объяснять.

— Нужно опять построиться в цепочку, — начала Тилечка.

— Тот, кто в цепочке первый — он кот, он будет охотиться, — сообщил Джованни.

— А последний — мышь, — добавил Антонио.

— И кот должен ловить мышь, не отпуская своей руки от второго в цепочке, — говорила Тилечка.

— А мышь будет убегать, — дополнил кто-то незнакомый.

— А когда кот поймает мышь, то сам становится мышью для следующего кота, — смеясь, закончил Сокол. — Хотите поучаствовать в этом веселье, госпожа моя?

— А вы тоже пойдёте? — спросила она.

— Конечно, я сегодня делаю всё, что положено в такую ночь, — подмигнул он.

Мгновенно собралось несколько цепочек — человек по двадцать в каждой. И после бодрого вступления голова принялась ловить хвост. Их хвостом оказался Галеотто, и он, судя по всему, был большим мастером такой игры. Он бегал, запутывал цепочку, но в конце концов был пойман. Новым котом оказался Серафино, это был очень гибкий и изящный кот, но и настоящий хищник — поймал мышь за одну музыкальную фразу. Потом его самого ловила Тилечка, а её — неизвестный красивый парень в малиновом берете с пером.

Лизавета не ожидала, что до неё тоже дойдёт очередь, но она тоже стала котом! Ей пришлось ловить Альдо, и ей показалось, что он поддался, ну да и ладно. А её саму довольно быстро поймал Сокол, и поцеловал, чем вызвал всеобщее одобрение. А потом и музыка закончилась.

Все снова принялись кричать и хлопать, и стучать друг другу по спине, и просить ещё. Музыканты отдышались, и сказали, что ещё будет про улитку. Надо про улитку? Все закричали, что надо. Лизавету подхватили под обе руки и повлекли становиться в очередную цепочку.

В этот раз становились парами, кавалер-дама. Её левую руку крепко сжал Сокол, справа оказались Альдо и Тилечка. Цепочка закрутилась в улитку вокруг какой-то центральной пары.

Музыканты снова начали с бодренького вступления, и пара, которая стояла в самом центре, взялась за руки и поскакала наружу между завитками цепочки. Очень живо поскакала. За ними — следующая пара. Допрыгали до конца, встали в хвост, а тем временем уже подлетала следующая пара. И так можно было бегать до бесконечности.

Когда очередь дошла до них с Соколом, Лизавета по привычке подала руки, как для закрытой пары.

— Нет, госпожа моя, держитесь-ка крепче, не до куртуазности, — он сверкнул улыбкой и обхватил её обеими руками.

И завертелся. Шаг — полоборота, шаг — полборота. Хорошо, что она такое видела, и пробовала, и немного понимала, как удержаться на ногах и не улететь в небеса.

Им хлопали и кричали что-то одобрительное. Но пока они доскакали таким образом до хвоста улитки, ноги отваливались, а дыхание сбилось к чёрту. Поэтому Сокол не повёл её обратно в цепочку, а обхватил за плечи и вывел наружу, к зрителям.

— Ух, здорово, — сообщила Лизавета. — Спасибо вам, одна я бы ни за что не решилась попробовать, только стояла бы и завидовала тем, кто танцует.

— А зачем стоять в такую ночь? Да и двигаетесь вы отлично. С кем другим я бы не стал так делать, придумал бы что-нибудь попроще. А с вами — вышло.

— Круто вышло.

— Вина?

— Да.

Ему удалось найти только одну кружку, и пили по очереди, не выпуская её из рук. Потом Сокол отдал её кому-то, а сам снова обхватил Лизавету за плечи.

— Это по службе или по дружбе? — глянула она на него из-под ресниц.

— Хотите услышать, что вас хочется держать у сердца и не отпускать никогда? Так и есть. И уж конечно я не дам никому повода думать, что вы здесь одна и беззащитны.

Она просто прислонилась щекой к бархату его дублета. Так они и ждали, пока остальным надоест танцевать, и они постепенно подтянутся.

Подтянулась, правда, только Тилечка.

— Ой, можно, я тоже тут с вами постою?

— Прошу, — Сокол приглашающе кивнул. — Надоело отказывать?

— Ага, — потупилась та. — А сегодня молниями не пошвыряешься.

— Чего? — не поняла Лизавета.

— Если в ночь Перелома вам поступают недвусмысленные предложения, отказывать не принято, это ж ведь жизнь, понимаете, и торжество над смертью, — пояснил Сокол с усмешкой. — Можно отшутиться или ещё там как, а если будешь слишком возражать — то кто тебя знает, вдруг ты тёмная тварь? Никто не хочет прослыть тёмной тварью.

— Капец, — резюмировала Лизавета.

Сокол с Тилечкой переглянулись и посмеялись. Наверное, им нормально. Это она всё никак не привыкнет.

Мимо шла пёстро одетая и ярко накрашенная женщина.

— Хотите узнать свою судьбу на будущий год, благородные господа?

— Я — пожалуй, нет, но если развлечёшь моих дам — получишь золотой, — подмигнул ей Сокол.

— Вам бы я и не решилась что-то предсказывать, ваша милость, даже если бы увидела, — рассмеялась женщина, и обернулась к Тилечке. — Дайте руку, молодая госпожа, — она вгляделась в ладонь и в лицо девочки, и очень удивилась. — Вы сиротка? Найдёте себе семью.

— Да у меня есть, — пробормотала Тилечка. — Братья, сёстры.

— А будет ещё — большая и какая-то странная, не могу понять. Но всё к лучшему. Дайте руку, госпожа, — а это уже Лизавете.

Лизавета побаивалась таких гадалок и была уверена в том, что они говорят чушь. Но не обижать же человека в эту их ночь! И протянула руку.

— Смотрите.

Гадалка посмотрела на руку, на Лизавету, снова на руку.

— А вы не здешняя, — и внимательно её оглядела.

— Это не секрет, — вмешался Сокол. — Скажи госпоже что-нибудь, да мы пойдём уже.

— Странная судьба. Большие перемены в жизни. Всё пойдёт не так, как было до того. Большая любовь, могущественный супруг, но замужество какое-то непонятное — как будто вместе и не вместе. Лучше не вижу, простите. И не надо мне денег, — замотала вдруг она головой. — Я ж толком ничего сказать-то и не смогла.

— Госпожа носит солнечный диск, — Сокол, сощурившись, точным движением вытащил золотую цепочку из-под жемчужных нитей и расположил поверх платья Лизаветы. — Нет, она не тёмная тварь, и я тоже.

Гадалка ощутимо выдохнула.

— Ваша милость могущественный маг, — пробормотала она, опустив глаза. — И молодая госпожа тоже. Вы сами всё знаете про свою судьбу.

— И всё же возьми, — Сокол что-то сунул ей в ладонь. — Если не хочешь оставить себе — отдай нищим или пожертвуй в храм, — рассмеялся он.

— Спасибо, ваша милость, храни вас Великое Солнце, — она коротко поклонилась и затерялась меж людьми на площади.

Лизавета огляделась — было как-то не по себе. Что такого в ней увидели, что чуть было не посчитали тёмной тварью?

Она наконец заметила то, что подспудно висело в воздухе, но не выпячивалось и не называлось. Лёгкая нервозность всего веселья. На шутливые толчки судорожно оглядывались. Видели знакомые лица, расслаблялись. Тех, кто появлялся из неосвещённых мест — пугались. Многие надели свой золотой диск поверх одежды — мол, смотрите, я свой. Вот так.

Близкий колокольный звон добавил грохота.

— Полночь, — удовлетворённо произнёс Сокол. — Ещё не середина ночи, но уже близко.