~ ~ ~
Вы абсолютно верно считаете, что многие мои «союзники» используют священную войну как повод для нападения на соперничающие дома или для воспламенения старой вражды. Вы говорите, что это страшное, беспримерное кровопролитие не имеет отношения ни к моему правлению, ни к моим решениям, но я тем не менее несу за него ответственность. Я отвечаю за смерть каждой жертвы этого джихада.
По возвращении из сиетча Табр Пауль объявил, что отныне будет принимать посетителей в экстравагантном Небесном аудиенц-зале, в котором, правда, была еще не закончена отделка.
За прошедшие несколько лет временный тронный зал бывшей выездной резиденции Шаддама утратил в глазах Пауля всякую пышность, и он решил проводить аудиенции в другом помещении, несмотря на то, что Бладд был неудовлетворен отделкой — окантовками, филигранью, резными каменными украшениями, набором скульптур, росписью стен и потолков. Мастер меча настаивал на самостоятельном завершении всего амбициозного замысла и отказывался принимать чью-либо помощь.
Бесчисленные ниши были лишь отчасти заполнены скульптурами, изображавшими по большей части либо самого Пауля, либо его предков по линии Атрейдесов. Фрименские ковры, развешанные над троном, отображали эпизоды некоторых битв джихада. Бладд объявил, что некоторые из этих сцен он повторит в виде потолочных фресок, которые окружат основание купола, долженствующего увенчать исполинский аудиенц-зал.
Накануне Пауль взбирался на подмостки, устроенные над троном. С них самые лучшие художники продолжали неутомимо работать над созданием картин. Даже сейчас, когда он находился здесь, исполняя свои обязанности, художники продолжали работать, тихо переговариваясь, чтобы не мешать Муад’Дибу.
Пауль был до глубины души потрясен слепой самоубийственной преданностью тех рабочих с Омвары, которые не побоялись взглянуть в лицо песчаной бури, чтобы выказать свою беспредельную веру. В течение многих поколений представители Дома Атрейдесов внушали верность многим. Эта верность была воплощена такими людьми, как Гурни Халлек, Дункан Айдахо, Суфир Хават, и многие, многие другие. Но их верность поддерживала, она не была безрассудной. Чего смогли добиться эти рабочие, обрекшие себя на смерть в дюнах? Как их жертва послужила делу Муад’Диба?
Да, это правда, что обожествление Муад’Диба, возникавшее и крепнущее религиозное поклонение стали движущей силой, толкавшей вперед священную войну, но этот же религиозный фанатизм ежесекундно грозил выйти из-под контроля. Религии необычайно эффективны, но они безответственны. И он, Муад’Диб, находится в оке этого непредсказуемого тайфуна. Люди видели только его, но не видели последствий, венчавших каждое его действие.
Облаченный в свободную коричневую с золотом мантию, а не в запыленный защитный фрименский костюм, который он носил в сиетче Табр, Пауль занял место на временном троне, установленном здесь на период строительства. Потом сюда перенесут огромное седалище из хагальского кварца, легендарный трон Льва династии Коррино. Сейчас же, несмотря на то, что трон послужил бы напоминанием о славной победе над врагом, Пауль не хотел будить в народе мысли о Шаддаме IV. Пауль оглядел огромный аудиенц-зал. Присутствующие выстроились в помещении согласно своим чинам и рангам.
В зал в сопровождении трех фрименских женщин в светло-серых накидках, скрывавших оружие, вошла Чани в зеленом платье с воротником, украшенным золотым плетением. Угловатой походкой быстро вошла в зал и шестилетняя Алия. Она встала у трона, словно собиралась исполнять роль телохранительницы.
Нельзя было сбрасывать со счетов насилие, вспышки которого то и дело провоцировали мятежники Торвальда, и цену, назначенную ими за головы Муад’Диба и членов его семьи. Поэтому Пауль позаботился о создании корпуса женщин-телохранительниц, охранявших Чани, Алию и даже Ирулан. Скоро с кратким визитом должна прибыть его мать, так что надо было позаботиться и о ее безопасности. Пауль не желал оставлять это дело на волю случая.
Он снова подумал о группе рабочих-фанатиков, стоявших на гребне дюны, грудью встречая смертоносный ветер, чтобы выказать свою преданность и доказать… что? И такие люди были его сторонниками!
От массивных входных дверей до слуха Пауля донеслись какие-то крики и возня. Фрименские телохранители избивали одетых в зеленое заключенных, арестованных священников, отколовшихся от основной религии сект. Вскоре охранники привели заключенных к покорности, хотя для этого им пришлось прибегнуть к парализующим дубинкам. Пауль смотрел на эту сцену, не произнося ни слова. Зная о том, что они сделали, Пауль едва удерживался от того, чтобы немедленно не приговорить их к смерти. Но не надо спешить. Всему свое время. Есть вещи, которые нельзя прощать.
По рыже-красному сплетенному из волокон пряности ковру, только сегодня уложенному перед троном, важно прошествовал Корба. На нем была чистая белая накидка, украшенная алыми символами. Одежда намеренно была выбрана так, чтобы выгодно отличаться от зеленых одежд арестованных священников, которых охрана толкала вслед Корбе. Он совершенно перестал походить на федайкина.
Пятеро узников были покрыты синяками и ссадинами, в запавших красных глазах застыло безжизненное выражение покорности судьбе. Только один священник, высокий человек с благородной осанкой, держался мужественно и вызывающе. Не скрывая презрения, стражники повалили заключенных на каменный пол. Им хватило благоразумия сохранить полнейшее равнодушие, граничившее с прострацией. Мятежного жреца солдат ударил сапогом, и священник рухнул на спину.
Отвесив церемонный поклон, Корба остановился у подножия трона.
— Благородный и возвышенный Муад’Диб, столп вселенной, я привел к тебе на суд непокорных священников секты Дур. Они были схвачены при попытке осквернить гробницу твоего отца и похитить из нее его череп!
Закрыв глаза и вознеся молитву (представление для легковерной публики), Корба наполовину вытащил из ножен крис, готовый стать палачом.
Пауль с трудом сдержал ярость.
— Жрецы Дура были когда-то уважаемыми в империи людьми, они руководили церемониями бракосочетания и коронации императоров. И вот теперь вы вознамерились вскрыть гробницу моего отца! Вы стали грабителями могил, мародерами? Осквернителями праха?
Корба ждал сигнала своего повелителя, но Пауль колебался, не зная, как поступить в этом случае. Действия жрецов были еще одним примером вопиющей безответственности неконтролируемой религиозности. Но как управлять религией — своей или древней? Помогут ли сейчас терпимость и милосердие? Или надо принять крутые меры? Что посоветовал бы ему отец?
Один из запуганных священников, большой живот которого делал его похожим на грушу, с трудом поднялся на колени и умоляюще посмотрел на императора. Глаза несчастного заливал обильный пот.
— Сир, выдвинутые против меня обвинения, ложны. Я даже не знаю этих людей — я служу в другом ордене! Меня заставили надеть эту зеленую накидку! Я вообще был дома по случаю праздника.
— Он лжет, — сказал Корба. — Его так называемый праздник был конспиративной сходкой заговорщиков, на которой он и его соучастники обсуждали планы твоего свержения. Любая клятва в верности, какую он сейчас скажет, не стоит того сотрясения воздуха, которое она вызовет.
Пауль вперил сверкающий взгляд в коленопреклоненного человека.
— Я всегда терпимо относился к чужим религиям, но я не намерен терпеть инсинуации и заговоры, угрожающие мне, и тем более не стану я терпеть осквернение могилы моего отца — благородного герцога Лето Атрейдеса. — Внезапно Пауль ощутил неимоверную усталость. — За это вы должны умереть.
Охранники грубо схватили толстого человека и попытались оттащить его назад, к другим узникам, но он вдруг обмяк и повис на руках у солдат. Корба коснулся пальцами его шеи и громко фыркнул.
— Он мертв. — По-волчьи ухмыляясь, он бросил презрительный взгляд на других одетых в зеленое жрецов, а потом обернулся к собравшимся в аудиенц-зале:
— Муад’Диб поразил его взглядом! Никто не может ускользнуть от взора нашего императора.
Пауль явственно услышал, как послушная толпа тихо и благоговейно повторяет его имя.
Мужественный священник-патриций поднялся на ноги.
— Вскрытие бы показало, что этот несчастный умер от укола отравленной иглой. Дешевый трюк! — Он сделал два шага вперед, несмотря на все попытки солдат удержать его на месте. — В тебе нет ничего святого. Жрецы Дура называют тебя демоном, Пауль Атрейдес!
Услышав такое неслыханное оскорбление, толпа взорвалась диким воем.
— Вырвите им глаза! — пронзительно заверещала какая-то женщина. Один из священников жалобно застонал, но другие заставили его замолчать.
Пауль вспомнил войну убийц, битвы на Эказе и Груммане, кровь и трагедии, вспомнил он, с какой любовью он и его близкие хоронили останки герцога Лето, его череп. «Самой большой ошибкой моего отца было то, что он не был достаточно суров к своим врагам».
— Все вы умрете за преступления, совершенные вами под влиянием вашей отступнической религии, — сказал Пауль, глядя на одетых в зеленое жрецов и зная, что Корба сделает их смерть долгой и мучительной. — Отныне и навсегда я запрещаю вашу безрассудную веру. Я приказываю сровнять с землей все ваши святилища в моей империи. Мой Кизарат займется вашими последователями, чтобы наставить их на истинный путь. — Он встал и повернулся спиной к толпе, давая понять, что аудиенция окончена. — Отныне в моей империи не будет священников секты Дур.
На следующий день Пауль принимал в расположенных за троном личных покоях дорогих гостей. Правда, на лицах леди Джессики и Гурни Халлека застыло безрадостное выражение. Пауль обнялся с матерью и хлопнул по ладони Гурни. Оба прибыли на одном лайнере Гильдии, и Пауль был страшно рад их видеть.
Он отбросил свою обычную настороженность и вздохнул, нежно глядя на мать и друга.
— Мама, Гурни, я так скучал без вас. Все ли хорошо на Каладане и на Гьеди Первой?
Гурни был обескуражен вопросом и промолчал, но Джессика ответила без промедления:
— Нет, Пауль. Мало хорошего происходит на обеих планетах.
Гурни был удивлен таким прямым ответом, но счел нужным добавить:
— Мне удалось сдвинуть дело с мертвой точки на Гьеди Первой, милорд, но вся планета продолжает корчиться от боли в застарелых ранах. Потребуются поколения, прежде чем население научится жить самостоятельно и по-новому.
Пауль озабоченно посмотрел на Джессику.
— Что случилось на Каладане, мама?
Джессика, как всегда, выглядела по-королевски. Именно такой она всегда была перед своим герцогом Лето.
— У нас были демонстрации, протесты, на нашу голову сыпались оскорбления. Дезертиры из гвардии Атрейдесов заняли замок Каладан и укрепились в нем. Мне пришлось искать убежища в другом месте и скрываться до тех пор, пока мне не удалось снова взять события под контроль. Были сожжены дотла многие деревни.
— Дезертиры? Из гвардии Атрейдесов? — Пауль был уверен, что Каладан всегда останется бастионом стабильности, неприкосновенным запасом его сокровищницы. У него и так хватает проблем, особенно с этим беспрестанно жалящим в самых неожиданных местах оводом — графом Мемноном Торвальдом. Он жестко посмотрел на Гурни.
— Как это стало возможным?
— Они помнят герцога Лето, милорд. Они надеются, что вы будете таким же, как он.
Сначала надо разобраться с практической стороной дела.
— Подавлен ли мятеж?
— Мятеж подавлен, но проблема не решена, — ответила Джессика. — Они разочарованы тобой, Пауль. Ты рассчитывал на их верность, но не сделал ничего, чтобы ее заслужить. Я много лет общалась с ними от твоего имени, но они все равно чувствуют, что ты оскорбил и бросил их на произвол судьбы. Каладан — родовая планета Атрейдесов, но ты ни разу там не был с самого начала джихада.
Пауль глубоко вздохнул, стараясь подавить гнев.
— Во время того визита мои армии покоряли Кайтэйн. Кайтэйн, мама! Мне надо было вести войну. Что, на Каладане думали, что я вернусь туда для того, чтобы плясать и смотреть парады? — Он помолчал и испытующе посмотрел матери в глаза: — Я оставил тебя вместо себя.
— Да, оставил, но я — не герцог Лето, и тем более не ты.
— Понятно. — Пауль изо всех сил постарался скрыть язвительность. Радикальные жрецы Дура пытались осквернить гробницу отца, но, возможно, сейчас он, Муад’Диб, точно так же оскверняет память Лето Атрейдеса.
— Мне надо как можно скорее вернуться домой, чтобы восстановить мир, — сказала Джессика, — и я хочу взять с собой Гурни. Люди знают его, Гурни Доблестного.
— У Гурни Халлека есть обязанности на Гьеди Первой.
Глаза Джессики вспыхнули недобрым огнем, а слова ранили, как лезвие бритвы:
— Как ты мог подумать, что Гурни хотел получить Гьеди Первую? Неужели ты так мало понимаешь человеческую природу? Каждый день на этой планете настоящая пытка для него.
Пауль от удивления широко раскрыл глаза.
— Это правда, Гурни?
Халлек смутился.
— Вы приказали мне взяться за это дело, милорд, и мне пришлось делать все, на что я способен. Но на самом деле нет в империи планеты, которую я ненавидел бы больше, чем Гьеди Первую. Для меня она навсегда останется планетой Харконненов.
Пауль был тронут до глубины души.
— Прости меня, старый друг. Я не хотел причинить тебе боль. Но ты сохранишь дарованный мною титул на Гьеди Первой, и надеюсь, что одно твое имя станет залогом успешности реформ. Я окажу тебе личную и финансовую поддержку, чтобы ты смог продолжить свою важнейшую работу. Но пока я предоставляю тебе отпуск. Можешь вернуться на Каладан, чтобы обеспечить безопасность моей матери.
Гурни церемонно поклонился.
— Мое сердце навсегда принадлежит Каладану, где я служил благородному Дому Атрейдесов.
— Очень хорошо, мой друг. Ты так много помогал моей семье, что я едва ли смогу отплатить тебе за это полной мерой, — сказал Пауль. — Отправляйся на Каладан, залечивая раны, которые я ненамеренно тебе нанес своим небрежением.
Позже, по окончании встречи, Пауль остался один в своих покоях. Теперь здесь было тихо, невыносимо тихо…
Сейчас Пауль опасался, что неверно истолковал свои долгосрочные видения, что его собственные воины могут ввергнуть человечество в темные века. В такие же, какие оно пережило после окончания Батлерианского Джихада. Где-то далеко за стенами его дворца война продолжала пожирать одну планету за другой. За собой его легионы оставляли покоренное деморализованное население и выжженную землю, обезглавленные правительства, но ничем не заполняли образовавшийся вакуум. Он, и только он, должен каким-то образом собрать вселенную воедино.
«Это проблема, с которой не довелось столкнуться Александру Великому».