Глава 3 · Ниталия

Знаменитые блины тетки Ивановны, политые вересковым медом и соусом из розовых майских поганок, восхитительны! Ах, какая вкуснота, такого не найдешь даже в самом шикарном маг-ресторане. Ивановна и Георгиевна щебетали за завтраком, подкладывали шиншилу самые вкусные кусочки и умилялись:

— Выросли-то как! А как похорошели!

— Ага! Особенно грудь у Наты наросла! Чуть меня не задавила, — ехидно заметил Энжи.

— Да она теперь ладная огр-девица! Ничего, что книжки пишет! Женихи так и сбегутся, только кантеле в руки возьмет и запоет! — выдали себя с потрохами тетки.

Повисла гробовая тишина. Наташа и Энжел гневно переглянулись.

— Так вот оно что! Женихи! Вот почему позвали! Никакая не засуха!

— Да засуха, засуха! — затараторили тетки.

— Ты посмотри, как всё засохло! Сил никаких нет!

Но Наташу уже не провести на мякине:

— Вы мне зубы не заговаривайте! Опять какого замухрышку нашли, меня заманили и решили присушить? Чего вам не хватает? Вы же обещали, что больше не будете магичить и искать женишков?

— Что ты, что ты! Никто тебя присушивать и магичить не собирался, как сама захочешь, так и будет! А огр-то какой! Бравый! В шедевруме умеет, по клавишам бацает, евры лопатой гребет! По-нитальянски говорит! Огрократ! В трюфелях и пармезане понимает! Не то что наши климовские — только бы драться и русалок гонять! А этот в Неаполе живет, у самого моря! Заморской он! Твое зеркало ему послали, очень ты ему глянулась!

— Ниталия! Еще чего! Не нужен нам берег турецкий, и Африка нам не нужна! И забугорные не надобны! Патриоты мы! Не надо нам такого! — заорал перепуганный Энжел, перспектива менять кардинально свою шиншилложизнь его вовсе не впечатляла, да и отдавать Нату за не пойми кого? А как же его гамачок и яблочки? Опять же любимая Милка? А Огрия? Ну уж нет!

— Да уж, опять вы учудили, я ж просила — не надо мне женихов! Сама найду, — возмущается Ната.

— Найдет она! Опять какого-нибудь кубаноида брехливого? Нашла уже, как же! Ты в женихах как в сору роишься? — не унимались тетки. Такой разворот событий совсем их не устраивал, с итальянцами уже договорено и даже получена символическая взятка в виде настойки лимончелы и огромной головы вонючего пармезана, чего ж теперь-то? Опять же мечты о поездках к теплому морю накрылись медным тазом! А так хотелось в белых штанах и Помпеи посмотреть, на Везувий глянуть!

— Ах вы так? Где это видано, чтобы огрицу насильно замуж отдавали, тут вам не там! Тут свободная Огрия! У меня паспорт есть! Я в Огринеско пожалуюсь! — Грохнула дверью будущая невеста и понеслась куда глаза глядят.

— Где это там? — поинтересовались друг у друга Ивановна и Георгиевна.

— Где, где, в эмиратных горах, наверно, у них в пустыне воды нет, одни верблюды, нищие они, вот и экономят на невестах, — хмыкнула просвещенная Георгиевна.

— Да ты что, ну надо же! — заохала Ивановна.

Вихрастый племяш весело загоготал:

— Я вам говорил — не пойдет она за итальянца, пармезан свой сами грызите! А эмиратные страшные — конопатые, поэтому морды под тряпками прячут!

Ната взяла грустного шиншила на ручки и села на мостки у озера.

— Ты, милый, не переживай, не пойду я замуж в Ниталию, я и тут-то замуж не хочу.

— И в Парижопль не хочешь? — ехидно поинтересовался Энжи.

— И в Парижополь, и в Ужулис, и в Штатию не хочу, я вообще никуда не хочу.

— Ну да, нас и здесь неплохо кормят, давай уже делай свой дождь и пойдем домой, пока и меня не женили, коварные они тут — сначала орехи суют, а потом в дупло тащат!

— Ты же любишь Милку? — охнула Ната.

— Я свободу люблю! Я писательский шиншил, меня в дупло не засунешь, мне культура нужна и теплый туалет!

Вот оно как, и у Энжи в личной жизни полный провал, может это заразно?

А за год камней наросло, сосны вытянулись, Иван-чай колосится, вереск цветёт — ляпота, мухоморы еще не повылезли, а папортник уже отцвел, ласточки и стрижи кружатся в своем вечном воздушном танце, учат птичью мелочь летать, в небе суета. Погоды стоят хорошие, но зной. Лес просит дождя, а тот ушёл в масковские дали и никак не хочет назад. Поэтому грибница сохнет, рыба не мулит, белки грустят, бобры бунтуют и ночами бьют хвостом по озёрной глади, всем надоела жара. Жизнь будто замерла у Щучьего озера и стоит на паузе, до тех пор как ливанет, зазеленеет и попрет. Ната может вызвать дождь, есть у нее такая сила — всё живое тянется к ней и отвечает, а дождь хоть и не живой, придет, надо только его позвать, знает она песню древнюю, заклинание из «Калевалы». Побродила, походила вдоль берега, спотыкаясь о осину, обглоданную бобром Бобом и его славным семейством, собралась с силами, поглядела на свои подводные часы, подумала свою думу…

Наконец, когда Белая ночь спустилась, как облако, Ната выпила большущий стакан сока мишек гами, уселась на большую скалу, взяла в руки свой кантеле, заиграла и запела песню из «Калевалы» о семи яйцах, снесённых Уткой (шесть золотых и одно железное). Так родилась Вселенная, весь видимый и невидимый мир, правда-правда, так и было…

'Из яйца, из нижней части,

Вышла мать-земля сырая;

Из яйца, из верхней части,

Встал высокий свод небесный;

Из желтка, из верхней части,

Солнце светлое явилось;

Из белка, из верхней части,

Ясный месяц появился;

Из яйца, из пёстрой части,

Звёзды сделались на небе;

Из яйца, из тёмной части,

Тучи в воздухе явились'.

Мне пришло одно желание, я одну задумал думу…

Через час сначала несмело, потом всё решительнее на измученную зноем землю обрушился дождь, всё живое, как губка, стремительно поглощало влагу, грибница сразу же ожила и отправила грибочки на свет белый, отмытый свеженький лес весело зашелестел, зацокали белки, рыба проснулась, поднялась из омутов и замулила, филины радостно заухали, Ната, очень довольная собой, помчалась хороводить и плести веночки с русалками. Эх, хорошо!

Не было такого никогда, и вот опять.