Глава 24. Возвращение Зверя

В ущелье был ад. Не огненный, а ледяной, пронзительный, разрывающий изнутри. Ультразвуковые излучатели, спрятанные в скалах, выли на частоте, превращавшей кости в хрусталь, а разум — в клочья белой боли. Оборотни, попавшие в засаду, не могли трансформироваться, не могли думать. Они падали на камни, корчась, хватая ртом воздух, который не приносил облегчения. Лев, оглушённый, с окровавленными ушами, пытался собрать их в кучу, прикрыть телами хотя бы подростков, но его собственные ноги отказывались слушаться.

Марк держался. Ярость и адреналин на какое-то время заглушали и болезнь, и всепоглощающий звук. Он видел, как падают его люди. Видел, как с выгодных позиций на скалах «отделковцы» методично, без спешки, расстреливали их отравленными пулями. Это был не бой. Это было избиение.

И в этот момент, в самый пик агонии, когда очередная пуля пробила плечо его ближайшего воина, с Марком случилось нечто. Острая, жгучая боль не в его теле, а где-то рядом. В груди. Там, где под рёбрами билось его сердце, вдруг вспыхнуло лезвие ледяного огня. Это была не его боль. Это была… её боль. Тревога. Чистый, концентрированный страх не за себя, а за него. Словно невидимая струна, натянутая между ними, дрогнула и зазвенела предсмертным звоном.

Ася.

Мысль ударила в мозг, пронзив даже ультразвуковой вой. Карев. Он пошёл на поселение. На неё. Образ её лица, её спокойных, ставших стальными глаз в момент их последнего прощания, вспыхнул перед ним ярче солнца. И этот образ принёс с собой не отчаяние, а новую, всесокрушающую ярость. Не холодную ярость стратега. Древнюю, первобытную ярость зверя, чью самку тронули.

Рёв, вырвавшийся из его груди, был нечеловеческим. Он заглушил на мгновение всё — и вой излучателей, и выстрелы. По его телу пробежала судорога, и он отпустил. Перестал сдерживать то, что пытался контролировать всю свою жизнь, особенно после проявления «знаков». Он позволил болезни, ярости, страху и любви смешаться в один коктейль и взорваться.

Превращение было мучительным и стремительным. Кости ломались и вставали на новые места не плавно, а с хрустом и рваными рывками. Шерсть прорывалась сквозь кожу, когти выламывались из пальцев. Но это был не чистый, могущественный зверь. Это было чудовище. Гибрид человека и волка, искажённый болью, ядом и безумием. Его глаза пылали не жёлтым, а кроваво-красным светом. «Знаки» на его шкуре, обычно бледные, вспыхнули лиловым пожаром, пульсируя в такт бешеному сердцебиению.

И этот новый, ужасный зверь бросился не на стрелков, а на источник звука. На ближайший излучатель, закреплённый в расщелине. Ультразвук, выводивший из строя обычных оборотней, казалось, только подпитывал его бешенство. Он вломился в расщелину, не обращая внимания на пули, впивающиеся в его спину и бока. Его когти и клыки разнесли прибор в клочья. Звук на этом участке смолк.

Лев, увидев это, поднял окровавленное лицо. Он не понял, что происходит, но увидел шанс.

— К Марку! За ним!

Горстка ещё способных держаться воинов, оглохших, полуослепших, поползла к своему обезумевшему вожаку. Марк, разрушив один излучатель, уже нёсся к следующему, оставляя за собой кровавый след. Он был неуязвим и смертельно уязвим одновременно. Пули, казалось, не причиняли ему смертельных ран, но каждый удар серебра выжигал кусок его плоти, а «знаки» полыхали всё ярче, пожирая его изнутри.

Когда рухнул третий излучатель, в ущелье воцарилась хрупкая, звонкая тишина, нарушаемая только стонами раненых и диким рёвом Марка. «Отделковцы», увидев это титаническое, саморазрушающее существо, дрогнули. Их расчётный, жестокий порядок дал трещину перед лицом абсолютного, иррационального бесстрашия.

— Отход! Собираем раненых! — скомандовал Лев, хватая двух ближайших подростков и таща их к выходу из каменного мешка.

Марк, закончив своё дело разрушения, стоял посреди ущелья, огромный, дымящийся от ран и собственного перегретого тела. Он повернул свою волчью голову с красными глазами в сторону поселения. И в этот момент, сквозь пелену боли и безумия, он услышал. Не ушами. Внутри. Тот же голос, что предупредил его о её боли. Тихий, отчаянный, но невероятно ясный мысленный крик, пробившийся через километры и хаос:

«Держись!»

Это был её голос. Асин. Полный той же ярости и любви, что двигали им. Этот крик стал якорем. Последней нитью, связывающей его с человечностью. Он дрогнул, его чудовищное тело качнулось. Превращение начало сходить на нет, но обратный процесс был ещё более мучительным. Он не возвращался в человека. Он падал в него, как в пропасть.

Лев и Беркут подхватили его, уже почти бесформенную, окровавленную массу, и потащили прочь из ущелья, прикрывая отход последними силами.

***

В поселении Ася внезапно вскрикнула и схватилась за грудь. Боль, острая и жгучая, пронзила её, как нож. Она знала. Это была его боль. Не воображаемая, а физическая, как удар. Она едва удержалась на ногах, опершись о стол.

— Луна? — испугалась Света.

— Он… ранен. Серьёзно, — выдохнула Ася, чувствуя, как её собственное сердце колотится в унисон с его далёким, надрывистым ритмом. И тогда, не думая, закрыв глаза, она всеми силами своей души, всеми накопленными за эти недели чувствами послала ему тот самый мысленный крик: «Держись!»

И почувствовала… отклик. Слабый, искажённый болью, но отклик. Словно где-то вдали эхо ответило на её зов.

Они вернулись на закате. Не торжествующими победителями, а окровавленными, еле живыми тенями. Несли на самодельных носилках из плащей и жердей троих убитых. Вела их горстка уцелевших, у многих на лицах были следы кровотечений из ушей и носа. И они несли Марка.

Ася выбежала навстречу. Увидев его, у неё перехватило дыхание.

Его тело было покрыто ожогами от серебра, глубокими рваными ранами от пуль и… следами его собственного превращения. Кожа в местах, где были «знаки», была воспалённой, багровой, будто её выжигали изнутри. Он был без сознания, его дыхание — хриплым, прерывистым. Но самое страшное — его лицо. Оно было искажено не болью, а некой внутренней борьбой. Мышцы подёргивались, кожа то бледнела, то покрывалась тенью шерсти, которая тут же исчезала. Он висел на грани. На грани между формами, на грани между жизнью и смертью, и болезнь внутри него, разбуженная этим чудовищным выбросом силы, праздновала свою скорую победу.

Лев, с лицом, превратившимся в одну сплошную ссадину, молча посмотрел на Асю. В его взгляде не было упрёка. Была пустота и тяжёлое признание: они сделали всё, что могли. И заплатили страшную цену.

Ася не позволила себе упасть в обморок. Не позволила себе заплакать. Она стала врачом.

— В лазарет. Осторожно. Света, готовь операционную. Всё, что есть из антидота серебра, все антибиотики, обезболивающее. Быстро!

Она шла рядом с носилками, не отрывая от него взгляда, положив руку ему на лоб. Он горел. «Знаки» под её пальцами пульсировали, как живые, злые существа.

— Я здесь, — шептала она ему, не зная, слышит ли он. — Я здесь, Марк. Держись. Ты держался. Теперь моя очередь.

Когда его уложили на операционный стол, Ася на миг закрыла глаза, отгораживаясь от ужаса, который видели её глаза. Внутри неё жило знание: их связь была реальна. Она чувствовала его боль, он слышал её голос. Они были единым целым. И это единство сейчас было её главным оружием. Она не просто боролась за пациента. Она боролась за часть самой себя. И это делало её безжалостной, непоколебимой и бесконечно сильной. Даже когда её руки, начинавшие обрабатывать его раны, дрожали от усталости и ужаса, её дух был твёрд, как скала. Его скала. Теперь и её.