Глава 1 · Падающая звезда
Воздух. Он всегда здесь особенный. Густой, как бульон, и пахнет на три слоя, которые я различаю кожей, горлом, нёбом.
Первый слой, тот, что тяжело стелется внизу, от партера и оркестровой ямы, запах зрителей. Сладковатый, приторный дуэт попкорна и сахарной ваты. Запах праздника, который тебе не принадлежит. Второй слой висит на уровне манежа, где я разминаюсь. Горьковатая пыль старых матов, въевшийся в бархат занавесок грим, чужая потная униформа. Запах рабочей рутины, пота и крафтового клея для блёсток.
А вот здесь, наверху, на этой крошечной площадке под самым куполом, третий слой. Мой. Острый холод высоты. Он пахнет обезжиренным металлом трапеции, налётом старой смазки на тросах и пустотой, в которую сейчас придётся шагнуть.
Этим воздухом я живу с того самого дня, когда поняла, что качели на детской площадке это скучно, а вот оторваться от земли по-настоящему нет. Он обжигает лёгкие, бьёт в голову. В нём рождается восторг полёта и тот самый чистый, знакомый до дрожи адреналин. Без него нет свободы. Без него нет меня.
Если бы мне платили по рублю за каждый раз, когда я вот так вишу над пропастью, я бы давно купила этот цирк и перепрофилировала его в аквапарк. Меньше травм, больше веселья. Но нет. Я всё ещё здесь. Мия, акробатка высшей категории и главный поставщик адреналина для толпы, пахнущей попкорном. Моя суперсила не бояться высоты. Ахиллесова пята отчаянно бояться скуки. А тут, наверху, скучно не бывает. Только страшно.
И в такт этому чувству, глухо бьётся снизу грохот марша. Не мелодия. Пульс, тяжёлый, ритмичный, словно удары по натянутой коже барабана. Пульс той самой тёмной, дышащей массы, что колышется внизу: смутные силуэты лиц, синие вспышки экранов, блики на биноклях, ловящих каждый мой шаг. Океан, который я должна заставить ахнуть. Или в котором могу утонуть. Для них, экшн. Для меня, высшая математика из плоти и гравитации.
Пальцы в бинтах, мертвой хваткой впиваются в холодный металл трапеции. Это моя пуповина. Единственная нить, связывающая с миром твёрдых поверхностей. Ярко-розовые волосы, собранные в тугой пучок, наверное, смотрятся отсюда последним криком моды перед лицом вечности.
— И… летим! — доносится снизу голос Сергея, моего ловера.
Мозг глохнет. Мысли сливаются. Остаётся только тело, и этот кусок железа в руках, который сейчас станет центром вселенной. Толчок. Не от доски, от самой реальности. На мгновение, пока дерево уплывает из-под ног, в голове проносится картинка: папины руки, подбрасывающие меня, семилетнюю, к потолку нашей хрущёвки. «Лети, дочка!». И мамин испуганный голос с кухни: «Не роняй!». Я тогда не думала, что их страхи станут моей профессией, а крики мамы заменятся рёвом толпы.
Ветер взвывает, ввинчиваясь в уши ледяным сверлом. Он выжимает слёзы, которые тут же срывает и уносит прочь. Первый вольт, мир кувыркается. Арена плывет у меня над головой расплывчатым пятном, лица внизу превращаются в бледные, безликие лепестки. Живот, выточенный годами голода и бесконечных повторений, сжимается в тугой пружинный комок — раз! — и резко выталкивает тело дальше, выше, к следующей точке опоры.
Ещё один вольт, уже на чистой мышечной памяти. Тело само знает этот танец. Кости считают доли секунды, сухожилия поют от натяжения. Мысли, страхи, сомнения, всё отлетело куда-то далеко, осталась только эта идеальная геометрия падения, выверенная до миллиметра. И две сильные, руки внизу, которые должны появиться сейчас, вот-вот, я уже чувствую их тепло…
И в этот миг крайний луч прожектора — дрогнул.
Нет. Не дрогнул. Разорвался.
Ослепительно-белый сгусток света треснул с тихим, сочным хрустом, будто ломалась кость самого пространства. И я упала. Но не в руки. А в воду. Холодную, плотную, чужую.
Оглушающий удар о поверхность и вместо жёсткой хватки — жидкая бесформенность. Вода хлещет в нос, в рот, заливает глаза. Холод, острый и цепкий, впился в кожу, мгновенно промочил купальник. Я инстинктивно втягиваю воздух и вместо воздуха глотаю горьковатую жидкость.
Что за чёрт⁈
Мозг, настроенный на идеальный трюк, на долю секунды зависает с синим экраном. ОШИБКА 404: РУКИ ЛОВЕРА НЕ НАЙДЕНЫ. Никакой воды в техкарте не значится! Под куполом нет бассейна! Я должна быть в сетке или в руках Сергея, а не в предбаннике какого-то спа! Это новый номер? «Акробатка и таинственный океан»? Без предупреждения? Зрители в восторге, наверное. Только я не в восторге. Я тону.
Инстинкт самосохранения, отбросив все шутки, бьёт тревогу. Я дёргаюсь, пытаюсь выплыть, оттолкнуться ото дна. Но дна нет. Только бесконечная, тёмная лазурь. В ушах звенит нарастающий, высокий звук, собственная кровь, сдавливаемая глубиной. Лёгкие, привыкшие к разреженному воздуху высоты, горят огнём, требуя вдоха, который утопит их окончательно.
«Так вот как оно — захлебнуться», — мелькает удивительно спокойная мысль.
В глазах темнеет. Не от потери сознания, от воды и отчаяния. Последние пузыри воздуха вырываются из губ и устремляются куда-то вверх, к свету, который уже кажется таким далёким, будто его и не было.
Значит, так всё и кончается. Не на манеже под аплодисменты, не в больнице от старости, а в каком-то дурацком бассейне-призраке, которого не должно существовать. Провалилась с трюком. В прямом и переносном смысле.
И в этот миг, когда тело уже готово предательски вдохнуть ледяную жидкость, а сознание растворяется в зелёном мраке, я чувствую тепло. Осязаемое, скользящее, живое? И оно снаружи. Кажется… движется.
«Серёжа? — лихорадочно проносится в остатках сознания. — Опоздал, кретин…»
Оно обвивает мою талию стальным кольцом, выдавливая из лёгких последний пузырь воздуха. И резко, безо всяких прелюдий, выдёргивает из зелёного мрака вверх, к свету, к звуку, к жизни, которой я уже мысленно махнула рукой.
Воздух ворвался в лёгкие не спасительной волной, а словно кто-то вогнал мне между рёбер ледяную кувалду. Резкий вдох обернулся приступом кашля. Я выплёвывала горькую, чужую воду, а мир вокруг плыл, белые блики, гул, стальные обручи на висках.
«Голова… Я же ею… об воду? Или Серёжа не поймал, и я об пол?»
Мысли плыли, как масляные пятна по воде. Или как я сама — беспомощно, без направления, без дна под ногами. Я пыталась открыть глаза, но веки были свинцовые, неподъёмные.
«Скорая. Должна быть скорая. Или хотя бы администратор с бутылкой воды и фельдшерским взглядом…»
Сколько я так пролежала, без понятия. В отключке время ведёт себя неприлично, а потом вдруг звук. Вернее, его полное, оглушающее отсутствие. Тишина. Не цирковая, не звенящая после аплодисментов. Гробовая. Та, что бьёт по барабанным перепонкам изнутри. Потом запах. Он просочился сквозь кашель и вкус воды. Что-то чужое, древнее и тяжёлое. Сырой камень, воск ладана, прожигающий ноздри озон после бури.
«Где я? В каком-то… холле? Музее?»
Я всё-таки открыла глаза. Свет резанул, заставив щуриться. Над собой я увидела не купол цирка, не знакомые балки и тросы, и не лицо перепуганного Сергея, а свод из тёмного, почти чёрного лазурита, и в его глубине мерцали светящиеся узоры. А ещё лицо. Незнакомое лицо.
Оно было слишком прекрасным, чтобы быть человеческим. И слишком странным. Белые, как первый иней, волосы падали идеальной чёлкой на лоб. Из-под неё на меня смотрели голубые глаза с вертикальными зрачками.
«Сотрясение. Галлюцинация, — торжественно объявил мой перегруженный мозг. — Красивая, фэнтезийная, с идеальной чёлкой. Зачёт. Теперь можно и в обморок.»
Лицо склонилось ближе. Я почувствовала его дыхание на своей коже прежде, чем осознала сам факт. И вместе с ним пришёл запах холодного металла, озона и чего-то древесного, горького.
Взгляд незнакомца скользил по моему лицу: задержался на каплях воды на ресницах, на мокрых розовых волосах, выбившихся из тугого пучка и прилипших ко лбу и скулам. Потом его пальцы: длинные, изящные, с бледной, почти прозрачной кожей и чуть заострёнными ногтями коснулись моей щеки. Я замерла, как кролик перед удавом. Ирония судьбы заключалась в том, что метафора в тот миг перестала быть метафорой. Прикосновение было ледяным. Не прохладным, а именно ледяным. Я дёрнулась, мышечный спазм против неожиданности.
— Эй, холодно! — выдохнула я сиплым голосом.
Но «галлюцинация» не отвечала. Она меня изучала. Взгляд, холодный и оценивающий, скользнул ниже, к моим плечам, обтянутым мокрым, блестящим от воды материалом купальника, и… дальше, к линии талии, к бёдрам, к…
Его брови, тонкие и светлые, чуть приподнялись. Он медленно, как во сне, перевёл взгляд с моей талии на ноги. И на его безупречном лице застыло выражение чистого, незамутнённого непонимания.
— Два… отдельных стержня? Для опоры? — прошептал он с ужасом. — Но они… гнутся. Слишком много сочленений. Как это… удерживает равновесие?
«Стержни? — пронеслось у меня в голове, застрявшей между паникой и истерикой. — Он что про ноги что ли⁈»
Его рука, до этого касавшаяся лишь моей шеи и лица, потянулась вниз. Ледяные пальцы обхватили лодыжку. Я ахнула от шока. Это было невыносимо интимно, унизительно и абсолютно нечеловечно.
— Отпусти! — взвизгнула я, дергая ногой.
Но он не отпустил. Его пальцы лишь сильнее сомкнулись, удерживая меня с невозмутимой, пугающей силой, против которой мои рывки были смешны. Он поднял мою ногу, будто осматривал диковинный артефакт. Повертел, оценил, потрогал. Мне оставалось только лежать на холодном камне и чувствовать себя самой нелепо. Его большой палец надавил на подошву, чуть ниже пальцев ног.
— Свод гибкий, пружинящий, — бормотал он сам себе. — Механизм для амортизации удара при… прыжке? Ходьбе?
Его вторая рука потянулась к моей ступне. Он взял мой большой палец, аккуратно, с нежным любопытством, и отогнул его вверх, к голени. В глазах вспыхнуло что-то вроде восхищения.
— Диапазон движения… поразителен.
Всё это уложилось в несколько ударов сердца. Для него вспышка научного экстаза. Для меня растянувшаяся в вечность агония унижения, страха и нарастающей ярости. Сознание, перегруженное до предела, отбросило логику, приличия и даже инстинкт самосохранения. Остался только первобытный рефлекс. Рефлекс загнанного в угол зверя, который кричал: Бей!
— Я сказала, ОТПУСТИ!
Удар пришёлся с сочным, до ужаса удовлетворяющим звуком. Пятка моей стопы, жёсткая от года тренировок, встретилась с его высокомерной, безупречно очерченной скулой. Что-то хрустнуло. Надеюсь, не моя нога.
Странный незнакомец не издал ни звука. Вообще. Ни крика, ни стона. Лишь короткий, резкий, шипящий, выдох вырвался из его сомкнутых губ, и в нём было куда больше изумления, чем боли. Его голова резко дёрнулась в сторону от силы удара. И из тонкой ноздри выступила капля чего-то тёмного, густого, почти чёрного.
Глаза расширились до абсолютно круглых, по-человечески шокированных. И в этой синей бездне, на миг лишённой всякого величия, промелькнула целая буря: ярость, недоумение и дикий, ненасытный, почти восторженный интерес.
Его пальцы разжались. И потеряв точку опоры, я грузно и нелепо свалилась с мраморного бортика обратно в изумрудную воду бассейна. На секунду мир снова схлопнулся в тишину и мрак. Я отчаянно заработала руками и ногами, особенно той, которая только что отметила этого типа по морде, и на этот раз вынырнула сама, дрожащими пальцами впиваясь в шершавый мраморный край. Выдохнула. Подняла взгляд.
И вот тогда я увидела его. Целиком. Не обрывки, не намёк, не деталь. Всё.
Он стоял абсолютно прямо, даже не пытаясь коснуться скулы, на которой наливался след от моего удара. А ниже… Ниже пояса не было тела. Не было ног. Было другое. Огромный, мощный змеиный хвост. Он бил по гладкому мрамору пола с глухим, гневным стуком, оставляя длинные мокрые полосы.
Все мои жалкие, отчаянные теории про галлюцинации, про сотрясение мозга рухнули. Вместе с остатками здравого смысла, понимания мира и законов физики. Передо мной стояло чудовище. Изумительное, с лицом холодного ангела и белыми, как смерть, волосами. Но чудовище…
«Боже… — беззвучно выдохнула я.»
И вдруг это чудовище… медленно, с почти непристойной точностью, провело языком по верхней губе, смазав чёрную каплю. Жест был на редкость животным, инстинктивным, лишённым всякого намёка на человеческую культуру. И от этого в тысячу раз более пугающим. Зрачки, только что круглые от шока, снова сузились в опасные щёлочки.
— Любопытно, — прошипел он. — Очень… любопытно.
Кончик его хвоста дёрнулся, то ли в такт мыслям, то ли в предвкушении. А у меня в голове стучало только одно, простое и ясное: «КАКОГО ХРЕНА. Какого хрена я тут торчу. Надо тикать. Сейчас. Сейчас же». Сердце, кстати, колотилось где-то в районе горла, вытеснив оттуда здравый смысл.
… И я поплыла. Не к нему. От него. Инстинкт диктовал одно: создать дистанцию. Любую. Даже если это галлюцинация. Даже если я в коме, пусть меня развлекают котиками, а не голубоглазыми змеями с учёной степенью.
Вода, густая и изумрудная, плохо поддавалась. Она была тяжёлой, словно жидкий нефрит, и холодной не как бассейновая прохлада, а как глубинное дыхание пещеры, обжигающее лёгкие. Каждый гребок давался с усилием. Мышцы, привыкшие к полёту, горели от непривычной нагрузки, каждая связка кричала о предательстве. «Мы для красоты и грации, а не для этого мокрого безумия!»
Я доплыла до дальнего края, ухватилась за шершавый мрамор и изо всех сил попыталась выпрыгнуть. Руки дрожали, пресс судорожно сжался.
«Гоп!» — мысленно скомандовала я своим ногам. Ноги, мокрые и предательски скользкие, ответили: «Ага, щас, сама вылезай, мы в отпуске», и я шлёпнулась обратно в воду. В горле встал ком от ярости и отчаяния. Обернулась, откидывая мокрые розовые пряди со лба.
Змеюка даже не сдвинулся с места. Стоял там же, в той же позе небрежной грации, лишь слегка склонив голову. На его безупречном лице не было ни гнева, ни досады, лишь чистейшее, ненасытное аналитическое любопытство. Его хвост, лежал неподвижно, но самый кончик мерно покачивался из стороны в сторону, отсчитывая ритм моего позора. Такт. Пауза. Мой стук сердца. Ещё такт. Боже, да он дирижирует моей паникой.
Мозг, отчаянно цепляясь за остатки здравомыслия, подкинул новую, абсурдную теорию. «Если это всё-таки мой бред после падения… может, я могу им управлять? Эй, ты! Красивый змеевидный кошмар! Исчезни! Или в котика! Ну или хотя бы в упитанного ужа с добрыми глазами!» Я зажмурилась на долю секунды. Открыла.
Он не исчез. Не превратился. Его зрачки лишь ещё больше сузились, словно ловили фокус на интереснейшем экземпляре. На мне. Точнее на моём идиотском выражении лица, на котором, наверное, читалась вся эта дурацкая, беззвучная молитва про котиков.
«Всё. Хватит. Пора просыпаться. Просыпаться и ТИКАТЬ!»
Мой отчаянный взгляд наконец зацепился за низкую каменную скамью у стены, вырезанную в форме волны. А за ней арочный проем, теряющийся в тенях. Не дверь. Выход. Или хотя бы иллюзия. Но даже иллюзия сейчас была реальнее, чем весь этот кошмарный ящеричный морок.
Адреналин, горький и до боли знакомый, снова хлестнул по жилам. Циркач всегда атлет. Атлет в панике беда вселенной. И этой вселенной пришёл писец. С розовыми волосами и скользкими ногами. Я оттолкнулась от борта, сделала два скользящих, почти балетных шага по мокрому кафелю (спасибо, хореография!), и мир сузился до плоскости пола, точки опоры и цели. Всё как в хорошем номере.
И, прыжок!
Это был красивый, отчаянный, абсолютно профессиональный прыжок. Тот самый миг, когда ты перестаёшь быть телом и становишься чистой, выверенной траекторией. Когда мышцы помнят то, что мозг уже забыл, как падать, чтобы не разбиться. Как лететь, чтобы не упасть. И он же стал моей роковой ошибкой. Потому что с высоты скамьи я на долю секунды зависла в воздухе в виде идеальной мишени. И именно в этот миг что-то длинное, молниеносное и невероятно сильное обвило мою талию.
Его хвост. Он тащил меня обратно, через всю гладь бассейна, без усилия, с мягким шипящим звуком, похожим на смех. На смех существа, которое никогда не смеялось, но хорошо изучило анатомию чужого унижения. Шершавая, прохладная чешуя впивалась в мокрую кожу моего бока, под тонким слоем купальника.
Так, Мия. Тебя только что поймали на удочку, и ты даже не успела подумать про каламбур про «хвост судьбы». Позор. Снимают полбалла за остроумие в экстремальной ситуации. И два балла за самонадеянность. И десять за тупость. В общем, ты в глубоком минусе. И вдруг его хватка изменилась. Хвост скользнул выше, обвил меня чуть ниже груди, приподнял… и плавно, неотвратимо перевернул.
Мир опрокинулся с болезненной чёткостью. Не плавно, как в замедленной съёмке, а резко, рвано, без предупреждения. Гравитация, эта стерва, тут же схватила всю кровь и рванула её к голове. В висках застучали два маленьких, яростных молоточка.
«Это мы, — стучали они. — Твои последние нервные клетки. Мы ещё держимся. Но вообще-то у нас обеденный перерыв, так что поторопись». Мои мокрые розовые волосы свисали к полу, как бахрома дешёвой, но очень драматичной люстры. Его лицо тут оказалось прямо перед моим.
Я смотрела на него снизу вверх, нет, сверху вниз, нет, чёрт, я вообще перестала понимать, где верх, а где низ в этой гребаной реальности. Он был так близко, что я видела тончайшие чешуйки-блики на его коже у висков. Я смотрела на себя его глазами. И себе не понравилась. Слишком испуганная. Слишком живая. Слишком…
— Структурно нестабильная конструкция, — произнёс он своим бархатно-шипящим голосом, не отводя пронзительного взгляда. — Центр тяжести смещён к верхней части туловища. Падение головой вниз — статистически наиболее вероятный исход при потере равновесия. Как ваш вид вообще дожил до создания цивилизации?
Я попыталась что-то выкрикнуть, но вся кровь прилила к голове, давя на глаза. Получилось лишь хриплое, беспомощное: «Пусти… чокнутый…»
— Чокнутый, — повторил он, смакуя слово, как дегустатор редкое вино. — Производное от «чок»? Удар? Смещение? Очевидно, оскорбление. Эмоциональная, нерациональная реакция. Любопытно.
— А тебя не учили, что знакомство начинают с имени, а не с лекции по анатомии? — просипела я, чувствуя, как от виска к виску пульсирует боль. — И вообще, вежливые люди сначала ставят собеседника на ноги. Ну… или на то, что у вас там вместо ног.
Он замер. Впервые за всё это время. Мгновение, когда мир задерживает дыхание, чтобы посмотреть, что будет дальше. Его хвост дрогнул.
— Имя, — произнёс он медленно, — Ты требуешь… имя.
— Не требую. Прошу, — я попыталась пожать плечами в позе летучей мыши и чуть не провернулась вокруг своей оси. — Есть разница. Требуют дань и налоги. А имя просят. Ну, знаешь, чтобы знать, кого посылать, если что-то пойдёт не так. А что, у вас тут безымянный режим? По номерам общаетесь? — в моём голосе прорезалась знакомая, едкая нотка. Та, что всегда вылезала наружу, когда страх перегревался и превращался в наглость. — Тогда я первая. Мия. Циркачка, воздушная гимнастка, в данный момент, висящая вниз головой и очень, очень недовольная. Недовольная — это медицинский термин, кстати. Означает: «если ты меня сейчас не поставишь нормально, я, возможно, сделаю что-то, о чём мы оба пожалеем».
Он смотрел на меня. Долго. Слишком долго. Так смотрят на трещину в любимой вазе, которую считали неубиваемой. С ужасом, с восхищением, с тихой, безнадёжной радостью: «Она всё-таки живая. Она может разбиться». А потом его губы, бледные, тонкие, безупречные, чуть дрогнули в углах. Не улыбка. Нет. Слишком мелко, слишком глубоко, слишком похоже на судорогу забытого чувства. Память того, что не использовалось столетиями.
— Сайхан, — произнёс он. — Император. И ты…
Он сделал паузу. Такую, от которой у меня внутри что-то ёкнуло и покатилось вниз по перевёрнутому позвоночнику, застревая в рёбрах, царапая позвонки, падая в живот холодным, тяжёлым комком предчувствия.
— … первая, кто попросил меня назвать своё имя за последние триста лет.