Глава 13.1 · Тишина перед…

Прохладный ночной воздух ударил в лицо, и я выдохнула длинно, с оттяжкой, как после особенно сложного трюка. Плечи опустились, челюсть разжалась, страх, застрявший между рёбер, перевернулся, свернулся клубком и затих.

Сад встретил меня тишиной. Недалеко журчал фонтан, тот самый, у которого он сказал: «Не отпущу». Воздух пах влажной землёй, ночными цветами и старым камнем. Лунный свет лежал на воде белыми пятнами, и вода казалась густой, как расплавленное серебро.

Шла босиком, не помню, где скинула туфли. Мокрая трава, потом камень, потом мрамор и наконец пальцы сжали край чаши.Внутри всё дрожало от унижения, оно держало за горло и не желало отпускать. Его голос, объявляющий титул… Меня душил этот титул. Распирал грудную клетку изнутри криком, который нельзя издать при всех.

Зачерпнула воду. Провела влажными пальцами по вискам, шее, запястьям. Кожа горела. Смыть. Смыть этот вечер, эти взгляды, этот его шёпот: «Я ждал тебя ночью». Я должна была радоваться, или хотя бы чувствовать благодарность. Он ведь защитил меня. Поставил на место хама. Возвысил перед всем двором так, как не возвышали ни одну наложницу за триста лет.

А я чувствовала только одно: меня только что публично объявили собственностью.

Нет. Не так. Меня объявили Ассари и это, наверное, должно было что-то значить. Что-то большее, чем «собственность». Но язык, на котором это «большее» можно было понять, я ещё не выучила. А он мне его не перевёл.

Опустилась на каменный бортик фонтана. Шёлк платья потяжелел от воды, облепил бёдра. Лунный камень на браслете подмигнул розовым: «Никогда не знаешь, какой он на самом деле». Я тоже, камень. Я тоже.

Из зала доносился гул, приглушённый стенами. Праздник продолжался. Лили сейчас наверняка улыбается во весь рот и ни о чём не думает. Сегодня она взрослая. Лэйша стоит у колонны с прямой спиной и отсчитывает минуты до окончания торжества. А он сидит на возвышении и ждёт,когда я вернусь.

Провела ладонями по лицу, размазывая влагу по щекам. Вода из фонтана пахла чуть сладковато, как пахнут старые источники, в которые веками падают листья. Я зачерпнула ещё и плеснула в лицо. Капли побежали по шее, по ключицам, потекли в вырез платья. Всё равно.

Мне нужно было остыть. Прийти в себя. Вспомнить, кто я. Циркачка. Девушка, которая умеет падать так, чтобы не разбиться. Просто человек. Одна в мире змей.

— Ассари.

Голос прозвучал так мягко, что я приняла его за собственную мысль, смешанную с шёпотом зала и эхом в голове. И лишь когда он расстаял в тишине, я поняла настоящий. Вкрадчивый. С тенью заботы.

Обернулась резко, слишком резко для человека, который только что пытался выглядеть спокойным. Кайден стоял в двух шагах, у старого дерева с серебристой корой. Лунный свет лежал на его плечах, дробился в чешуе на висках, делал лицо бледным и странно красивым. Та же мягкая улыбка, что в библиотеке. Те же холодные глаза.

— Я не Ассари.

Кайден скользнул ближе, бесшумно, как умеют только наги. Остановился на расстоянии, которое не нарушало приличий, но давало понять: он здесь, он слушает.

— Это вопрос времени, — произнёс задумчиво. — Император объявил свою волю. А мой опыт подсказывает, что чужая воля рядом с ним имеет свойство… меняться…— он осёкся и пожал плечами. — Впрочем, я, кажется, порчу вам вечер своими размышлениями. Простите.

Я сжала пальцами край мрамора и ничего не ответила. Внутри всё кипело, хотелось то ли врезать по этому красивому лицу, то ли просто уйти. Но я стояла.

— Император попросил меня пойти за вами, — продолжил он. — Убедиться, что вы в порядке. И, если понадобится, проводить обратно. Надеюсь, вы не против?

— Я в порядке. Просто душно стало.

Он не стал спорить и убеждать, что мне нужно вернуться, понимающе кивнул, и перевёл взгляд на воду. В лунном свете его лицо казалось почти человеческим: резкие черты смягчились, чешуя на висках отливала перламутром.

Одно текучее движение хвоста, беззвучное, как скольжение тени по мрамору. Он потянулся к ветке, что нависала над водой, сорвал ночной цветок, белый, почти светящийся, и повертел в пальцах, будто раздумывая.

— Глупо, наверное. Взрослый наг, советник императора, а всё ещё верю, что запахи лечат лучше слов.Он пахнет мёдом. У вас на родине ведь тоже есть мёд? Я читал…

Опустила взгляд на цветок. Белые лепестки в лунном свете казались фарфоровыми, и от них действительно тянуло мёдом, густо, сладко, по-летнему.

Этот запах неожиданно напомнил мне дом. Алтай. Мы были там с цирком на гастролях, стояли в долине, где по утрам туман лежал на склонах, как простыня. Серёжа где-то раздобыл адрес дальней пасеки и потащил меня через всю деревню: «там, говорят, мёд прямо из сот, ты такого в жизни не пробовала». Пасечник оказался здоровенным мужиком с прокуренными усами, он вытащил рамку, всю в янтарных потёках, отломил кусок ножом и протянул нам. Серёжа тут же умудрился капнуть на штаны и полдня ходил липкий, привлекая ос. А я стояла, жевала тёплые соты, и во рту таяло лето.

Когда мы вернулись к шатру, местные тётки увидели его штаны и заохали: «Горе-то какое, такой парень и такой неаккуратный, кто ж за тебя замуж пойдёт?» Серёжа покосился на меня и ответил с каменным лицом: «Вот эта». Тётки вылупились на меня, я вылупилась на Серёжу, и мы оба поняли: я теперь его алиби.

Подул ветер, в лицо попали холодные брызги фонтана. Алтай исчез. Остался сад, лунный свет и белый цветок в чужих пальцах. В груди сжалось от тоски, которую я запретила себе чувствовать. Он протянул цветок ближе, и я невольно посмотрела ему в лицо. На его щеках проступили едва заметные ямочки, то ли от улыбки, то ли от того, как падал свет. Если бы не хвост, он легко сошёл бы за обычного парня: милого, домашнего, из тех, что предлагают девушкам чай, а не плетут интриги.

Я потянулась к цветку. Наши пальцы соприкоснулись, его кожа оказалась тёплой. Это было неожиданно. У Сайхана прикосновения всегда были прохладными, скользящими, змея, что греется о твоё тепло. Даже, кажется, у Тайры руки были холоднее. А этот тёплый. Сухой. Теплее, чем должна быть кожа у нага. Я прижала стебель к груди, надеясь, что он не заметил, как быстро я отстранилась.

— Спасибо.

— Это всего лишь цветок. А вот то, что вы выдержали сегодня в зале… — он покачал головой. — Этот наглец… Мне жаль, что вам пришлось это услышать. Я обычно не позволяю себе злиться. Но когда старый пьяный вояка оскорбляет гостью императора и при этом остаётся жив… — он разжал пальцы, которые до этого сжимали край мрамора, и выдохнул. — Впрочем, я не судья. И не палач. Я всего лишь советник.

— Я не впервые слышу гадости. Переживу.

— Конечно. Вы сильная. Но завтра будет новый наглец, — он наклонился и поднял с земли плоский камешек, повертел в пальцах. — И послезавтра. Такова природа двора. Вы всегда будете здесь чужой. Что бы ни говорил император. Что бы ни обещал.

Камешек сорвался с его пальцев и полетел над водой. Подпрыгнул три раза, оставляя расходящиеся круги.

— В детстве у меня неплохо получалось. Сейчас реже выходит. Наверное, разучился быть лёгким.

Я тоже в детстве кидала камушки. Мы с пацанами со двора соревновались, у кого дальше, у меня получалось четыре подскока, и Серёжа злился, что девчонка его обходит. Я чуть не сказала это вслух, этому чужому нагу с тёплыми руками и холодными глазами. Но промолчала. Пусть не пытается подружиться.

В голове крутилось только одно: что ему от меня нужно? Советник императора не приходит к фонтану дарить цветы чужачке просто так. Никто в этом дворце ничего не делает просто так. Может, он хотел, чтобы я вернулась в зал, или проверял, не замышляю ли я чего. А может, ему просто скучно, а я сегодня главное развлечение дворца.

Кайден выпрямился, отряхнул ладони и вдруг поднял голову к небу.

— Какая сегодня луна… — проговорил он тихо, будто сам себе. — Полная. Говорят, в такую ночь даже невозможное становится возможным. Жаль, что в нашем мире чудеса случаются только с теми, кто родился под этой луной. А таким, как вы, остаётся лишь мечтать.

Луна. Опять луна. Сначала свиток, потом Лэйша в библиотеке, теперь он. Такое чувство, что каждая змея в этом дворце считает своим долгом напомнить мне, что сегодня ночью что-то должно случиться. Или у них просто пунктик на астрономии.

Я могла бы спросить прямо: зачем ты мне это говоришь? Но если это часть игры, то мой прямой вопрос его спугнёт. А если нет, я выставлю себя параноиком. Лучше подыграть.

— Значит, буду мечтать, — сказала я. — У меня это неплохо получается.

Наши взгляды встретились.

— Я читал, что человеческая душа устроена иначе, чем наша. Что вы способны мечтать о невозможном и от этого невозможное иногда случается. Красивая идея. Надеюсь, так и есть.

— Ир’шан сказал мне, что у нагов вообще нет души. В человеческом понимании. Так что откуда вам знать, что творится в человеческой?

Он замер на долю секунды. Потом уголок его губ дрогнул.

— Ир’шан, — повторил он. — Вы добрались до старого мудреца. Впечатляет. Что ж… возможно, вы правы. Возможно, я действительно не знаю, о чём говорю. Но вы знаете. И это делает вас опаснее, чем кажется.

Он развернулся в сторону дворца и протянул мне руку.

— Вернёмся в зал? Праздник в самом разгаре.

Мой взгляд скользнул в сторону дворца и воздух тут же стал гуще. В ушах снова загрохотало, как там, в зале: шёпот, шорох чешуи, его голос. Грудь сдавило. Дышать получалось коротко, будто кто-то затянул корсет на рёбрах. Возвращаться обратно, в этот зал, к этим взглядам… Только через мой труп. Даже через труп с его хвостом в придачу.

— Передайте императору, что я устала. Праздник сегодня не для меня. Я возвращаюсь к себе.

Кайден плавно опустил ладонь.

— Как пожелаете, Госпожа. Я передам императору. Проводить Вас до комнаты?

— Я дойду сама.

Он поклонился и исчез в тени деревьев так же бесшумно, как появился. Только запах остался: сладкий, чуть приторный, не то амбра, не то тлеющие лепестки. Запах, от которого кружится голова.

Фонтан журчал. Луна висела над садом. А я впервые ослушалась приказа. Пусть не самого императора его тени. Но с чего-то ведь надо начинать. Свиток по-прежнему упирался в бок, тёплый от тела. Достала его. Шершавая бумага, знакомая спираль. Всё сходится. До жути. До дрожи в пальцах.

Я смотрела на спираль, и внутри закипало. Ярость. Тоска. А потом в голове заговорили голоса. Два. Как в дешёвом сериале, который мы смотрели с мамой по воскресеньям: ангел на одном плече, демон на другом. Только мой демон был похож на меня саму после третьего падения на тренировке: злой, циничный, не верящий никому. А ангел… ангел просто очень хотел домой.

— Тобой играют, — сказал демон. — Тайра принесла свиток именно сегодня. Лэйша напомнила про луну. Кайден прочитал лекцию по астрономии. Они ведут тебя, как козу на верёвочке. И ты идёшь. Покорно. Сама. Шаг за шагом.

— Я знаю, — ответила я вслух.

— Знаешь и всё равно?

— И всё равно.

Потому что если есть хоть один шанс из ста, что ритуал настоящий, я не смогу прожить с этим. Каждую ночь буду видеть мамин силуэт в дверях кухни и просыпаться в змеиной постели. Каждое утро буду смотреть в зеркало и гадать: а что, если бы попробовала? Можно пережить многое. Можно привыкнуть к чешуе, к хвостам, к тому, что на тебя смотрят как на диковинку. Но жить с мыслью, что ты сама сдалась, сама не попробовала, сама выбрала золотую клетку, нет. Этого я не смогу.

Демон замолчал. Ангел тихий, отчаянный, с голосом, похожим на мой собственный шёпот в подушку, сказал то, что я гнала от себя весь вечер:

— А вдруг получится?

Сжала свиток, браслет скользнул по запястью.

— Это ловушка, — предпринял демон последнюю попытку.

— Пусть, — сказала я. — Я циркачка. Я привыкла работать без страховки. Иногда единственный способ понять, что трапеция выдержит, — прыгнуть и полететь.

Пошла обратно. Трава, холодный камень коридора, лестница. Шла не оглядывалась. Праздник гремел слева, но я свернула направо, в тишину. В свою последнюю ночь перед тем, как всё изменится.

Покои встретили меня темнотой и лунным светом, льющимся сквозь витраж. Я не стала зажигать светильники. Зашла в купальню. Платье, в котором меня объявили Ассари, упало на пол мокрой грудой, шёлк смялся, серебряная нить блеснула в последний раз и погасла. Перешагнула через него и встала под горячую воду.

Вода текла по шее, ключицам, бёдрам. Закрыла глаза и позволила ей смыть этот вечер: запах зала, серебристую пудру, которую служанки втёрли мне в скулы, его шёпот у самого уха. Я тёрла кожу до красноты, но знала уже: его прикосновения не смываются…

Вышла из ванны, оставляя на камне мокрые следы, и распахнула шкаф. Шёлк, бархат, драгоценные камни по подолу. Императорский гардероб. Ни одного простого или скромного. Я перебирала платья, пока пальцы не поймали нужное: тонкий шёлк цвета тёмного серебра, без рукавов, с вырезом до пояса и двумя разрезами, уходящими от бедра вниз. Самый открытый, красивый.

Шёлк скользнул по влажной коже. Вырез открывал грудь ровно настолько, чтобы перехватывало дыхание, разрезы расходились при каждом шаге, показывая ногу целиком. Поверх я накинула его рубашку, которую засунула на дальнюю полку, пытаясь обмануть себя. Ткань всё ещё пахла им, сандалом, дымом, тем самым диким запахом, что я почувствовала в повозке, когда его пальцы скользнули по моему бедру. Уткнулась носом в рукав и зажмурилась.

Нет. Не сейчас. Сейчас ритуал. Пока не передумала.

Заставила себя отлепить рукав от лица. Выдохнула. Нужно что-то острое. Кинулась к столу, Мирра убрала всё подчистую. В ванную. Мыло, полотенца, склянки с маслом, гребень, тупой, бесполезный. Обратно вгардеробную. Пальцы заскользили по вешалкам, платья, юбки, застёжки гладкие, ни одного острого края. Я крутанулась на месте, сердце колотилось где-то в горле. Чёрт. Чёрт!

Вернулась в спальню. Взгляд упал на шкатулку. Откинула крышку, кольца, серьги, цепочки… и булавка. Серебряная, длинная, с головкой-жемчужиной. Я вытащила её, повертела в пальцах. Остриё кольнуло подушечку, тонкая, но достаточная, чтобы оставить ранку. Капля крови набухла на кончике пальца. Я смотрела, как она дрожит, и мысль пришла сама: Моя кровь. Скоро к ней прибавится его.

Развернула свиток в последний раз. В лунном свете проступили знакомые символы, те, что для меня перевели. А под ними, мелко, почти вдавленно, ещё одна строчка. Кто-то, Тайра? её таинственный знакомый? записал звуки древней фразы знаками, которые я могла прочесть по слогам.

Провела пальцем по строчке и прошептала вслух. Раз. Другой. Язык спотыкался о чужие звуки, гортанные, шипящие, будто змея ворочалась во рту. «Ш-ш-хара ат-та́р». Горло сжалось, дыхание сбилось. Повторила снова, медленнее, и на третий раз слова легли ровно, будто змея наконец свернулась кольцом и затихла. Повторила ещё, чтобы они впечатались в память, и я не забыла их, даже если он снова коснётся меня и мир рассыплется на атомы.

Свиток полетел на кровать. Булавка в складках. Слова в горле.

Посмотрела в зеркало в последний раз. Босая. В шёлке. В его рубашке. С булавкой и заклинанием, пульсирующим под языком. Никакая не Ассари. Просто женщина, которая идёт за своим шансом.

Коридор был пуст. Я шла босиком, и холод камня поднимался от ступней к щиколоткам, икрам, коленям, но не остужал. Внутри всё горело. Дворец молчал. Где-то далеко ещё гремел праздник, долетали обрывки музыки, смех, звон кубков, но здесь было тихо, только лунный свет лился сквозь витражи, раскрашивая камень в синие тона. Тени колонн ложились поперёк прохода, как спящие змеи. Шла быстро, ровно, с прямой спиной.Плечи развёрнуты, подбородок вздёрнут. Как на манеж. Только манеж сегодня чужой.

Коридор сузился. Я узнала этот поворот, тот самый, где в первый день меня вели к нему. Тогда я дрожала и ничего не знала о мире, в который упала. Даже представить не могла, что буду стоять здесь снова, босая, в его рубашке, с заклинанием под языком и булавкой в складках. Тогда меня вели. Теперь я пришла сама. И от этого было ещё страшнее.

Дверь. Тяжёлое дерево. Резные змеи, обвивающие друг друга. Сапфировые глаза, живые, немигающие, смотрели на меня, как в первый раз, и видели насквозь. Я остановилась. Подняла руку. Пальцы дрожали. Сжала их в кулак, сильно, до побелевших костяшек, потом разжала. Ладонь коснулась дерева.

За дверью он. Просил, чтобы я станцевала и осталась. Сейчас он увидит шёлк и разрезы и, может, на секунду поверит, что я пришла ради него. А потом я возьму то, за чем пришла. Прости, Сайхан. Но я не могу иначе. Я просто хочу домой.

Перевела дыхание. И постучала.

Конец первой части