Глава 2 · Тюрьма с видом на рай

Я проснулась оттого, что солнце долбило прямо в глаза. Не просто светило, а именно долбило, как настырный ребенок, который решил, что раз ему не спится, то и весь мир должен вставать и веселиться. Даже сквозь закрытые веки оно пробивалось оранжево-красным, пульсирующим заревом, и в этом было что-то неправильное.

Слишком яркое. Слишком… чужое.

Рука сама нашарила одеяло, натянула на голову. Ещё минута и проснусь по-настоящему. В своей кровати, комнате, в мире, где солнце ведёт себя прилично и не светит так, будто хочет прожечь мне сетчатку.

Не сработало.

Пришлось садиться.

Комната плавала перед глазами, большая, залитая золотым светом, с высокими витражами, по которым скользили цветные блики. Воздух пах чем-то цветочным и чуть пряным, как в оранжерее. Надо мной нависал балдахин из тяжёлой ткани, расшитой узорами, которые при движении будто шевелились.

Я зажмурилась, открыла ничего не изменилось. Балдахин не исчез. Витражи не превратились в окно моей хрущёвки. И как я вообще здесь оказалась? В кровати? Помню только, что он отдал приказ страже, потом, кажется, меня куда-то вели, я еле ноги передвигала… А дальше провал. Вырубилась. Просто рухнула и отключилась. Даже не поела, не умылась, не разделась. Шок, мать его. Организм сказал «стоп-кран» и вырубил рубильник.

— Нет, — сказала я вслух. — Нет-нет-нет.

Вчерашний день навалился воспоминаниями: вода, холод, голубые глаза с вертикальными зрачками, хвост, который обвивал меня. И этот его голос: «Ты человек. Единственный человек в этом мире».

— Бред, — сказала я. — Полный бред. Так не бывает. Люди не падают в бассейны к змеям. Змеи не разговаривают.

Ноги спустились с кровати. Пол оказался холодным, мраморным, и это отрезвило окончательно. В моих снах гравитация обычно работает иначе: либо летаешь, либо падаешь, либо вообще висишь вверх ногами, и это нормально. А тут всё было слишком… физиологично: холодно, по-настоящему.

— Значит, не сон, — вздохнула я. — Жаль. Во сне хотя бы проснуться можно. А тут просыпайся — не просыпайся, а реальность никуда не делась.

Потянулась, хрустнула шеей и тут заметила столик. Он стоял в углу, низкий, резной, и на нём красовался настоящий пир горой. Незнакомые фрукты: розовые, фиолетовые, полосатые, как арбузы-мутанты. Лепёшки, от которых шёл пар. Несколько мисочек с чем-то, напоминающим тушёное мясо, и кувшин, из которого торчало горлышко с замысловатым носиком.

Запах… запах был манящим. Пряным, мясным, чуть сладковатым. Мой желудок отозвался жалобным урчанием.

— О, — сказала я, подходя ближе. — Кажется, меня тут кормить собираются. Это хороший знак.

Лепёшка пахла хлебом, только каким-то другим, с травами, что ли? Осторожно отломила кусочек, пожевала. Съедобно. Даже вкусно. Немного похоже на лаваш, но с…? Ладно, не суть. Главное, не ядовито. Я уже собралась накинуться на еду по-серьёзному, как вдруг краем глаза уловила движение. У стены, у самого входа, стояла фигура. Я чуть лепёшкой не подавилась.

— Твою ж… — выдохнула я, разворачиваясь и попутно пытаясь не рассыпать крошки по всему этому великолепному ковру. — Ты кто? Ты давно там стоишь? Как ты вообще вошла? Я не слышала!

Фигура молчала.

Это была женщина-нагиня, я уже научилась отличать. Тонкая, гибкая, в скромном сером одеянии с капюшоном, закрывающим пол-лица. Видны только губы, бледные, плотно сжатые, и подбородок. Хвост короткий, матово-серый, неподвижно лежал на полу.

В руках она держала поднос. Пустой. Видимо, уже поставила еду и собиралась исчезнуть так же бесшумно, как появилась. Профессионал, ничего не скажешь. В цирке бы таких за кулисами ценили, бесшумные, быстрые, незаметные.

— Эй, — сказала я, откладывая лепёшку. — Ты чего молчишь? Язык проглотила?

Та лишь чуть склонила голову. Губы шевельнулись, но звука не последовало.

— А, — дошло до меня. — Ты, наверное, не говоришь по-нашему? Ну, по-человечески? Слушай, я сама не знаю, на каком мы вчера с вашим императором разговаривали. Наверное, у вас тут автоматический переводчик? Магический? Типа, все языки понимают?

Снова молчание.

— Ладно, — я махнула рукой. — Не хочешь говорить не надо. Но ты мне вот что скажи… ну, или покажи. Мне нужно к императору. Срочно. Веди.

Эффект был такой, будто я предложила ей прыгнуть в вулкан. Глаза под капюшоном расширились, я увидела, как дрогнули ресницы. Губы приоткрылись, выдавили сиплое:

— Н-невозможно…

— О! — обрадовалась я. — Говоришь! Отлично. Значит, договоримся. Почему невозможно? Мне очень нужно. По личному вопросу. По самому личному, который только бывает. Я хочу домой.

Она попятилась. Буквально. Хвост пришёл в движение, отодвигая её к двери.

— Император… сам призывает… — пролепетала она, и в голосе звучал такой ужас, будто она докладывала, что дворец горит. — Нельзя… нельзя просить… нельзя требовать… нельзя…

— Я не требую! — перебила я. — Я прошу! Вежливо! Слово «пожалуйста» в вашем лексиконе есть? Пожалуйста, отведите меня к императору. Мне очень надо. Я вчера с ним говорила, он меня не убьёт, обещаю. Ну?

Служанка вжала голову в плечи. Хвост поджался.

— Я… только прислуживать… — выдохнула она. — Не докладывать… Не провожать…

— А если я сама пойду? — насела я. — Куда идти? Расскажи хоть примерно. У вас тут лабиринт? Есть указатели? Ну там, «К трону налево», «К выходу направо»?

Она смотрела на меня с таким выражением, будто я предложила ей станцевать голой на главной площади. Мелко затрясла головой, пятясь быстрее, и вдруг — шмыг! — исчезла за дверью. Бесшумно, как тень. Только хвост мелькнул в щели. Дверь закрылась. Я осталась одна.

— Ну и ладно, — сказала я в пустоту. — Сама разберусь. Я по канатам лазаю, а не по стрелочкам хожу. Найду как-нибудь.

Вернулась к столику, отломила ещё кусок лепёшки, зажевала, запила из кувшина. Жидкость оказалась кисловатой, чуть газированной, похожей на лимонад, но с травяным привкусом.

— Вкусно, — произнесла вслух. — Но домой хочется больше.

За едой взгляд сам утянуло в окно. Там, за витражом, угадывалась зелень, какие-то деревья, кусты. Солнце поднималось выше, заливало комнату всё более жёлтым светом. Мысли сами собой потекли в сторону дома. Туда, где всё было просто и понятно. Где был манеж, был Серёжа, была мама…

Она, наверное, уже знает, что я пропала. Или ещё нет? Сколько времени прошло в моём мире? Здесь прошла ночь, а там? Может, меня уже ищут? Может, по телевизору показывают мою фотографию и говорят: «Пропала циркачка, особые приметы: розовые волосы и полное отсутствие инстинкта самосохранения»? Я усмехнулась. Мама бы добавила: «И ещё она вечно лезет куда не надо».

А папа? Интересно, что бы он сказал про всё это? Наверное, только усмехнулся бы в усы и спросил: «Ну что, дочка, допрыгалась?»

Перед глазами снова встал цирк. Запах пыли манежа, смешанный с попкорном и гримом. Гул толпы перед номером. Холод металла под пальцами. И мой ловитор внизу ждёт, когда я полечу, чтобы поймать.

Интересно, он меня ищет? Наверное, злится, что я сорвала номер. Представляю его лицо, когда я исчезла прямо в воздухе. Решил, небось, что это какой-то новый трюк, а когда понял, что нет… Бедный парень. Не завидую я его нервам.

Но всё это было где-то далеко. Не больно, нет. Просто… констатация факта. Я здесь, они там. И мост между нами, судя по вчерашнему разговору с хвостатым красавчиком, не горит, а вообще отсутствует.

Закрыла глаза на секунду, чувствуя, как к горлу подкатывает противный ком. Но тут же открыла и тряхнула головой. Раскисать некогда. Если уж я тут застряла, надо работать. А тосковать буду потом. Или не буду, если получится вернуться.

— Ладно, — сказала я, доедая лепёшку и запивая последним глотком травяного лимонада. — Сначала дело. Найти императора, дожать его на тему возвращения. И для начала хотя бы выйти из этой комнаты.

Полотенце, в которое я замоталась после купания, держалось на честном слове и жило своей жизнью. Там, где надо облегать, топорщилось, а где надо держаться, предательски сползало. Я дёрнула его, поправила, пригладила ладонями, пытаясь придать себе презентабельный вид. Бесполезно. В итоге, плюнув на это безнадёжное дело, развернулась к двери, сделала шаг, другой, и на полпути замерла.

Так. Стоп.

Развернулась обратно. Подошла к зеркалу вплотную. Уставилась на своё отражение с пристрастием следователя, который допрашивает особо подозрительную личность.

— Ты серьёзно собралась к императору? В таком виде? С лицом, на котором всё ещё написано «вчера меня вытащил из воды змей»?

Из зеркала на меня смотрела девушка с безумными глазами. Нет, правда безумными, зрачки расширены, взгляд лихорадочный. На голове вместо причёски немыслимый розовый куст, в котором, кажется, можно заблудиться.

— Шикарно, — констатировала я. — Идём покорять императора. Уверена, он будет в восторге.

Провела рукой по волосам, пытаясь пригладить эту катастрофу. Волосы немного поддались, но всё равно торчали в разные стороны, как будто их наэлектризовали об этот дурацкий балдахин. Или как будто я всю ночь провела в эпицентре урагана. Впрочем, учитывая обстоятельства, так оно почти и было. Ладно. Сойдёт. В конце концов, я не на конкурс красоты, а на разбор полётов. Буквально. С боевым настроем, но при полном отсутствии парада, я шагнула к двери, положила ладонь на резную ручку, потянула на себя.

Дверь не открылась. Я нажала посильнее. Ноль реакции.

— Да ладно, — толкнула уже со всей дури, налегая плечом. — Серьёзно? Заперли?

Дверь даже не шелохнулась. Гладкая, тёмная, с замысловатой резьбой, изображающей каких-то извивающихся тварей, она стояла монолитом, будто никогда и не была дверью, а всегда была стеной. Просто стеной с ручкой для красоты.

Отступила, упёрла руки в боки, оглядела это архитектурное издевательство с двух сторон. С уважением и злостью одновременно. Уважение потому что качественно сделано, добротно, на совесть. Злость потому что это качество сейчас работает против меня, и работает на все сто.

— Значит, так, — объявила я двери, стенам и всему дворцу в целом. — Вы, видимо, не поняли, с кем связались. Я циркачка. Я по вентиляциям лазаю, по карнизам хожу, из любых закрытых помещений выхожу. Это у меня профессиональное. Так что не надейтесь.

В приступе нахлынувшего энтузиазма (отчаяние часто маскируется под энтузиазм, я это по себе знаю) окинула комнату оценивающим взглядом. Где тут ещё можно поискать выход? Должен же быть выход. В каждой уважающей себя тюрьме есть хотя бы иллюзия выхода. Или чёрный ход. Или подземный тоннель. Или…

Сначала окно. Самое очевидное. Подошла, упёрлась ладонями в раму, дёрнула. Заперто. Намертво. Дёрнула сильнее, вложив всю злость и весь страх, которые копились с утра. Ну же!

Нифигушечки!

Попробовала поддеть раму ножом для фруктов, который прихватила со столика, — тонкое лезвие скользнуло по щели, не найдя зазора. Никак. Попыталась выдавить стекло ладонью, потом локтём, на всякий случай прикрыв лицо, чтобы осколками не посекло. Стекло даже не скрипнуло. Только руку отбила так, что по пальцам побежала тупая, ноющая боль.

— Красивая тюрьма, — сказала я, прижимаясь лбом к холодной гладкой поверхности. — Очень красивая. Но всё равно тюрьма.

За окном раскинулся сад: зелёный, сочный, с фонтанами, которые переливались на солнце, с дорожками, манящими уйти вглубь, спрятаться среди кустов. Солнце золотило листья незнакомых деревьев, какие-то птицы или кто там у них летает, щебетали беззаботно, перекликались, будто дразнили. Прямо открыточка «Добро пожаловать в рай». Только рай за стеклом. А я в предбаннике.

Постояла так какое-то время, чувствуя, как холод стекла отдаёт в лоб, а тоска подкатывает к горлу липким комом. Потом тряхнула головой, отлепилась от окна.

— Ладно. Раз дверь и окна не вариант, значит, ищем другие пути. Я женщина с фантазией, меня голыми руками не возьмёшь. Ну, почти не возьмёшь.

Подошла к стене и начала методично простукивать панели. Костяшками, потом ладонью, потом опять костяшками, вслушиваясь, не отзовётся ли где пустота. Где-то тут должен быть тайный ход. В таких дворцах всегда есть тайные ходы. Я сто фильмов посмотрела, сто книжек прочитала. Нажимаешь на факел и поехали.

Я нажимала на всё подряд. На выступающие орнаменты, похожие на застывших змей. На каменные розетки, на замысловатые завитушки, даже в глазницы какого-то каменного зверя, вгрызающегося в стену с хищным оскалом. Ноль. Абсолютный ноль.

— В кино всегда работает, — буркнула я, потирая уставшие, уже ноющие пальцы. — А в жизни — облом. Сплошной облом.

Выпрямилась, отряхнула ладони, размяла затёкшую шею, и тут взгляд упёрся в камин. Большой. Каменный. С чёрной, тёмной пастью, в которой таилась глубина. Классика жанра. В каждом уважающем себя дворце должен быть камин, в который кто-нибудь обязательно лезет. За сокровищами, за тайным ходом или просто от отчаяния.

Ноги сами понесли к камину. Заглянула внутрь.

Труба уходила вверх, сужаясь. Теоретически… нет, практически тоже не очень. Сужение явно не для человека. Там даже ребёнок не пролезет, не то что взрослая девушка с розовыми волосами и склонностью к клаустрофобии. Да и сажа…

В носу защипало. Сначала легонько, предупреждающе. Потом сильнее, настойчивее. То самое знакомое предчувствие близкого чиха, когда уже поздно бежать за платком и поздно зажимать нос, остаётся только смириться и ждать.

Я зажмурилась. И тут оно вырвалось. Чих получился знатный, с душой, с подвыванием, с таким чувством, будто я не просто чихаю, а выдыхаю всю эту дурацкую реальность одним мощным импульсом. Эхо заметалось по камину, усилилось, вернулось обратно…

А из камина в ответ чёрное облако. Густое, плотное, как живое. Прямо в лицо, в глаза, в рот, в волосы. Сажа, копившаяся там столетиями, решила, что я идеальный повод вырваться на свободу.

— Тьфу ты! — отшатнулась, кашляя, и протирая глаза. Чёрная гадость скрипела на зубах, забивалась в нос, оседала на языке. — Ну уж нет. В камин я полезу только в том случае, если за мной будет гнаться стая голодных нагов. И то подумаю. Может, договорюсь. Попрошу пощады. Расскажу анекдот. Спляшу. Что угодно, лишь бы не лезть в эту сажевую бездну.

Вытерла лицо полотенцем, бесполезно, сажа только размазалась, въелась в кожу, превратив меня из бледной перепуганной девицы в чумазую трубочистку с безумными глазами. Чихнула ещё раз. И ещё.

Обвела комнату мутным, слезящимся взглядом. Чёрт. Осталась только кровать. Огромная, на возвышении, с тяжёлым балдахином, расшитым узорами. А вдруг под ней люк? В каждой уважающей себя тюрьме должен быть люк под кроватью. Ну, или под матрасом. Или хотя бы под ковром тайник с запасным ключом, карта побега, записка «ты не одна, мы идём тебя спасать».

Упёрлась в тяжёлую деревянную раму, толкнула. Кровать даже не шелохнулась. Какая ж она тяжёлая, тонны две, не меньше. Напрягла всё, что можно и нельзя: мышцы спины, ног, даже пресс подключила, хотя пресс тут вообще ни при чём. Кровать сдвинулась. На полметра. С противным, леденящим душу скрипом, от которого зубы заныли, будто кто-то провёл ножом по стеклу, медленно и с наслаждением.

Заглянула под неё.

Ковёр. Под ковром каменная плита. Без единой щёлочки, без намёка на стык. Монолит. Цельный кусок камня, уложенный так, будто дворец строили не люди (и не наги), а боги, которым было скучно и они решили потренироваться в совершенстве.

— Ладно, — выдохнула я, выпрямляясь. — Тут ничего.

Взгляд вновь скользнул по комнате, подводя безжалостные итоги. Простуканные стены, закопчённый камин, сдвинутая кровать, разбросанные подушки и ни одной зацепки. Ноль. Пустота. Глухая, непроницаемая, как эта дверь.

— Если я тут застряну надолго, — объявила я пустоте. — Я эту комнату на сантиметры разберу. По камешку. По ниточке. По пылинке. И тайный ход найду. Или просто развалю всё к чёртовой матери. Тоже выход. Пусть потом свои витражи заново собирают. И стены эти дурацкие. И камин. Всё пусть заново строят.

Обречённо вздохнув, рухнула на груду подушек с грацией умирающего лебедя, у которого подломились лапки прямо во время лебединой песни. Взгляд упал на чумазые руки, перепачканные до локтей. И полотенце. Даже, кажется, ресницы и те в этой гадости. Ладони выглядели так, будто я не камин исследовала, а смену в угольной шахте отработала. И премию не дали. И обедом не накормили. И вообще уволили без выходного пособия.

— Боже, — простонала я в потолок. — За что мне это? Чем я так прогневала высшие силы? Тем, что в детстве не любила манную кашу? Тем, что в школе списывала контрольные? Тем, что однажды…

И вдруг неприметная дверца в углу. Маленькая. Почти сливающаяся с резными панелями. Я могла поклясться, что сначала её там не было. Или я просто не обратила внимания, увлёкшись простукиванием стен и прочими бесполезными занятиями.

— О! — я вскочила так резко, что подушки разлетелись в стороны. — А это что за зверь?

Подскочила к дверце. Дёрнула за ручку. Открывается. За ней обнаружилось то, ради чего стоило просыпаться: небольшой бассейн, вырубленный прямо в камне. От воды поднимался лёгкий пар, заволакивающий пространство белесой дымкой, значит тёплая.

Рядом плоские камни с углублениями, в которых аккуратно разложены какие-то склянки с тёмной и светлой жидкостью, куски мыла (или что тут у них?), мягкие губки, похожие на морских ежей, только без колючек, и стопка свежих, пушистых полотенец.

Воздух пах сухими, пряными травами Лаванда? Мята? Что-то ещё, незнакомое, успокаивающее. Этот запах проникал в лёгкие, оседал на языке, вытеснял оттуда привкус сажи и отчаяния. Посмотрела на свои чёрные руки, перепачканные до локтей, на полотенце, которое уже не спасти. Потом на тёплую воду, которая так и манила: войди, смой, стань чистой.

— Ладно. Раз сбежать не вышло, надо хотя бы привести себя в порядок.

Скинула полотенце на пол. Поколебалась секунду, глядя на купальник, тот самый, в котором рухнула с неба, в котором меня выловили из бассейна, в котором я провела эту бесконечную ночь. Мокрый, грязный, с противным запахом чужой воды и чужого мира.

— Прости, — сказала я купальнику, стаскивая его через голову. — Ты был хорош. Честно. Мы с тобой многое прошли. Помнишь, как я в тебе тройное сальто крутила? А как зрители аплодировали? Но сейчас нам надо расстаться. Это не ты, это я. Мне нужно пространство. И чистота.

Бросила его на край бассейна. Бедный купальник повис сиротливо, мокрой тряпочкой, напоминая о том, что вся моя прошлая жизнь осталась там, по ту сторону реальности. И не теряя больше ни секунды, а то вдруг передумаю или случится ещё что-нибудь дурацкое, залезла в тёплую воду.

Боже.

Как.

Хорошо.

Вода обняла тело, сомкнулась над плечами тёплым, ласковым коконом. Смывала усталость, сажу, прилипшую к коже, вчерашний страх, застрявший где-то под рёбрами, сегодняшнее бешенство, ещё кипящее в крови, разочарование от неудачных поисков. Всё уходило в эту воду, растворялось, исчезало.

Я сидела в этом каменном бассейне, отмокала, закрыв глаза, и тут, среди всего этого блаженства, в голову пришла запоздалая, совершенно неуместная мысль:

«Интересно, они тут следят за мной?»

Резко оглядела потолок, стены, даже воду на предмет подозрительных пузырьков, которые могли бы оказаться глазами. Есть у них камеры? Магические шары? Подсматривающие демоны, которых не видно, но они всё видят и потом докладывают хозяину? То есть не хозяину, а Сайхану.

Или он просто сидит где-нибудь в своих покоях, пьёт местный чай, листает местные указы, а сам краем глаза, или краем магического зрения, наблюдает за мной? У него же наверняка куча важных дел… указы там писать, кого-то душить, завоёвывать соседние государства, подавлять восстания, принимать послов… Но вдруг у него перерыв? Вдруг он решил сделать паузу и посмотреть, чем там его уникальный экспонат занимается?

Я представила эту картину.

Император нагов, владыка мира, великий и ужасный, сидит в роскошном кресле, подперев щёку рукой, смотрит в магический шар и видит там мокрую розоволосую девицу, которая старательно намыливает коленку. Трёт её мочалкой, придирчиво осматривает, трёт ещё раз. Потом переключается на вторую коленку. Потом на локти. Потом намыливает плечи, запрокинув голову и жмурясь от удовольствия.

И улыбается.

Вот этой своей улыбочкой, той самой, краешком губ. Которая либо обещает большие неприятности, либо что-то другое. Что именно пока непонятно, но от одних воспоминаний по коже побежали мурашки. Гусиные, колючие, но какие-то… сладкие, что ли. Не имеющие никакого отношения к температуре воды.

— Ну и пусть, — фыркнула я, отбрасывая эту мысль, как надоедливую муху. — Авось просветится, чего людям в воде делать надо. Может, новую культуру узнает. Расширит кругозор. Будет потом на заседаниях совета рассказывать: «А знаете, подданные мои, люди, оказывается, намыливают сначала левую коленку, а потом правую. И это очень важный культурный маркер».

Усмехнувшись собственной шутке, я наконец сосредоточилась на процессе. Намылилась местным мылом. Ополоснулась под каменной лейкой. И вылезла из бассейна, закутавшись в свежее, пушистое полотенце.

В зеркале на стене ниши отразилась я. Чистая. Румяная. С мокрыми розовыми волосами, которые теперь не торчали дыбом, а висели тяжёлыми сосульками, стекая водой на плечи. Сажа исчезла, безумный взгляд… ну, почти исчез. Осталась просто девушка, которая понятия не имеет, где находится и что делать дальше. Но хотя бы чистая девушка.

— Уже лучше, — сказала я отражению. — Почти человек.

Вернулась в комнату, надела халат. Кое-как промокнула волосы полотенцем, оставляя их влажными, но хотя бы не текущими. Взгляд скользнул по склянкам на каменной полке.Нет уж, пользоваться ими я пока не рискую. Вдруг там что-то для волос, а вдруг клей для век? Или вообще кислота для выведения пятен?

В дверь постучали. Склянки, кислота, всё разом вылетело из головы. Осталось только сердце, которое прыгнуло в горло и забилось там пойманной птицей.

— Войдите! — крикнула я и тут же пожалела.

Надо было сначала привести себя в порядок. Волосы зачесать на пробор, халат запахнуть поприличнее, а главное сделать вид, что я тут просто сижу и никуда не собираюсь. Но было поздно. Дверь открылась.