Глава 12

Бурной рекою затопят сомнения душу,

Тьма подкрадется, завоет голодным зверем.

Ты средь руин — хрупкий призрачный мир разрушен.

Что же ты, глупая, снова готова верить?

Радим и Злата пробыли в доме Добронеги до позднего вечера, и для меня это оказалось серьезным испытанием. Я просто не могла находиться рядом с Радимом. Перед мысленным взором снова и снова вставало произошедшее на поляне, и хоть я и пыталась убедить себя, что для этого мира ничего необычного в том не было и Радим вовсе не бездушное чудовище, которому наплевать на гибель ни в чем не повинной девочки, получалось у меня откровенно плохо. Единственное, чего я хотела этим душным летним вечером, — остаться наконец в одиночестве, чтобы просто подумать. Я с усмешкой вспоминала о тех днях, когда лежала под теплым одеялом, пила горькие отвары и слушала рассказы Радима, еще не зная, на что в действительности способны все эти люди. С другой стороны, в те дни я сходила с ума от неизвестности. Ничто в мире не идеально.

Я несколько раз пыталась сбежать в покои Всемилы, но каждая моя попытка вызывала беспокойную суету Добронеги и расспросы Радима о моем самочувствии, так что пришлось смириться с необходимостью провести остаток дня в их компании. А мне с каждой минутой все больше хотелось выбежать за ворота и броситься на поиски Альгидраса. Не давала покоя мысль: что сказала ему Помощница Смерти? И что делать дальше, если моя тайна уже раскрыта? Вдруг он расскажет все Радиму? Я должна как-то к этому подготовиться… И что делать, если он все же не расскажет, но что-то потребует взамен? Вдруг это знание как-то можно использовать против воеводы? Ну и что, что они побратимы? Мало ли… Сегодня они друг за друга горой, а завтра все может измениться. Или же в этом мире так не бывает, и здесь если дружба, так до последней капли крови? Но в этом случае Альгидрас уж точно должен рассказать Радиму правду. И что мне тогда делать?

Впрочем, может, старуха ничего ему и не сказала. Может, сказала что-то типа «воеводина сестра без ума от тебя», вот он по молодости лет и испугался. Мало ли. А то, что она показывала, как срезают косу да нож скользит по горлу… Я вздрогнула, на миг представив эту картину. Девушка, с которой все это проделали… мой двойник. Воображение услужливо нарисовало детали, заставив меня зажмуриться. Открыв глаза, я встретила обеспокоенный взгляд матери Радимира и выдавила из себя улыбку.

Ну и что? Даже если Альгидрас и видел тот жест старухи и мою реакцию на него… Скажу, что просто испугалась этой женщины, а на самом деле понятия не имею о том, что все это значит. Или же просто не стану разговаривать. Не будет же он меня пытать. Мне захотелось взвыть. Я не могла отказаться об этом говорить, потому что, если эта ситуация так и «повиснет» в воздухе, я просто с ума сойду.

Дождавшись, пока Добронега пойдет справляться по хозяйству, как здесь говорили, а Радим отлучится в уборную, я выскользнула во двор, наивно полагая, что самым сложным сейчас для меня будет найти дом Велены. Краем уха я слышала, что он где-то на окраине, но где именно, я, разумеется, не знала. Впрочем, Велену здесь должны знать. В Свири все друг друга знают — это аксиома. Может быть, мне посчастливится наткнуться на кого-нибудь из воинов и как-нибудь незаметно расспросить… Но едва я выбралась во двор, как невесть откуда появилась Злата и потянула меня к огороду показывать созревшую землянику. Можно подумать, я той земляники не видела. Я этот огород поливаю, между прочим.

Злата беспрестанно говорила, точно мы были лучшими подругами. Это казалось странным, потому что с тех пор, как Альгидрас умчался, оставив после себя злого Радима и сломанную лавку, Злата почти не обращалась ко мне. Смотрела как-то странно и словно в сторонку отступала, оставляя рядом со мной то Радима, то Добронегу, а тут вдруг накинулась на меня как на единственного слушателя на сто верст окрест. Сперва я никак не могла понять, откуда в ней столько живости — мы недавно вернулись с церемонии погребения, и Златка шла зареванная. Потом я почувствовала беспокойство: странно, что она вообще столько говорит. Сколько я не общалась со Златой до этого, никогда не замечала за ней такой словоохотливости. И только через какое-то время я поняла простую истину: Злата старается меня отвлечь. Точно так же вела себя Добронега перед сегодняшним обрядом. Я скользнула взглядом по русым волосам склонившейся к какому-то кустику Златы, по вышивке на вороте ее платья и твердо произнесла:

— Злат, мне прогуляться нужно.

Злата резко вскинула голову, несколько раз моргнула и суетливо поправила сползшую с плеча шаль. А потом негромко проговорила:

— Пойдем домой, Всемилушка. Там Радим ждет.

«Всемилушка»? С чего бы Злате так нежничать? Она, конечно, извинилась за те слова, которыми встретила меня в первый свой визит, но это же не значит, что она вдруг стала закадычной подругой Всемилы. Я была настолько ошеломлена этой переменой, что позволила Злате взять меня за руку и повести в сторону дома. Из калитки навстречу нам вышел Радимир. Можно было бы подумать, что он просто прогуливается или же вышел позвать нас к столу, если бы не… Я в недоумении смотрела на нервно закусывавшего губу Радима и не понимала, почему в его взгляде столько напряжения и тревоги.

— Что случилось? — вырвалось у меня.

— Ничего, — с облегчением вздохнул Радим и тут же быстро огляделся по сторонам, точно проверяя, нет ли кого.

Мы стояли за оградой, поэтому теоретически тут могли быть посторонние. Но разве что только теоретически, потому что на Свирь потихоньку опускались сумерки, и вероятность того, что кто-то сейчас будет прогуливаться огородами, тем более в окрестностях дома Добронеги, была минимальной. Не до того свирцам было сегодня.

Какая-то мысль скользнула по краю моего сознания… Что-то, вызвавшее мое удивление совсем недавно… Но я так и не успела за нее ухватиться.

— Пойдем в дом, — Радим сжал мое запястье и потянул меня к калитке.

И снова странность: Злата выпустила мой локоть только после того, как я оказалась в руках Радима.

Едва мы вошли во двор, как Злата заперла калитку. Это тоже было странно. Обычно мы запирали двор с наступлением темноты, когда спускали Серого. Радим наконец выпустил мое запястье, и я подняла на него взгляд. Он смотрел напряженно, однако попытался улыбнуться. Не больно-то удачно у него получилось. Ветер отбросил с его лба прядь волос, и я заметила залегшую между бровей суровую складку. Казалось, он нервничает. Поза, взгляд, стиснутый кулак… Во всем этом сквозило неподдельное напряжение. Я постаралась отогнать мысли о прошедшей церемонии, чтобы сосредоточиться на странностях его поведения. Может, мне стоило бы испугаться? Может, он что-то узнал?

Однако агрессии в нем не было. В глубине глаз Радима притаился… страх. То, что я приняла за беспокойство и нервозность, оказалось страхом? Я не поверила глазам. Чего может бояться этот воин? Я, то есть Всемила, рядом. Жива-здорова. В чем дело? Почему Злата так суетится, говорит ласково? Они что, все с ума посходили?!

— Радим, в чем дело? — напрямик спросила я.

Губ Радимира коснулась неестественная улыбка:

— Ни в чем. Пойдем к столу. Мать ждет.

Я повернулась к Злате, ожидая поддержки, но наткнулась лишь на неестественную улыбку. Добронега не улыбнулась, встретив нас в доме. Она тут же протянула мне кружку с каким-то отваром и коротко приказала:

— Пей.

Я инстинктивно отшатнулась и налетела спиной на Радима, стоявшего позади. Радим придержал меня за плечи, но в этом жесте чувствовалось не столько желание не позволить упасть, сколько попытка удержать на месте. Я глубоко вздохнула и отрицательно покачала головой.

— Спасибо. Я себя хорошо чувствую, — негромко произнесла я, почувствовав, как резко поднялась и опустилась грудь Радимира позади меня.

Во взгляде Добронеги что-то промелькнуло, но рука с кружкой не дрогнула, только в голосе появились ласковые нотки:

— Выпей, дочка. Ты сразу успокоишься.

Дергаться было бессмысленно, поэтому я не пошевелилась, просто обернулась в ту сторону, где должна была находиться Злата. Почему-то мне хотелось увидеть всех участников этого спектакля. Но Златы не было. То ли она осталась за дверью, то ли стояла за спиной Радима. Я подняла взгляд на Добронегу. В ее глазах была непреклонность.

— Я не хочу пить, — повторила я. — Меня ничего не беспокоит.

Я попыталась улыбнуться. Добронега не улыбнулась в ответ. В этот момент я поняла, что она напряжена, как струна, словно делает что-то, чего ей совсем не хочется. Мои мысли заметались. Может, это какая-то другая реальность? Может, это не Добронега вовсе? Иначе с чего в ее лице ни тени приветливости, только напряженный взгляд и разом осунувшееся лицо? И Злата какая-то подозрительно милая, и руки Радимира причиняют боль, сжимая плечи слишком сильно. Улеб ушел, Альгидрас ушел. Здесь никого нет. Только трое этих людей. Я попыталась сделать еще один шаг назад. С тем же успехом.

Между тем Добронега поднесла кружку к самому моему лицу, и я почувствовала, как в нос ударил резкий запах уже знакомого отвара. Я замотала головой, понимая две вещи: первое — мне ни за что не вырваться, и второе — здесь не осталось никого, кому я могу довериться, раз уж самые близкие Всемиле люди делают подобное…

Ладонь Радима скользнула по моему плечу, коснулась шеи, и крепкие пальцы перехватили мою челюсть, сжав так, что я не смогла бы вырваться, даже если бы захотела. Но я и не думала вырываться, обескураженная осознанием истины. А может, похитили Всемилу с ведома Радима? Может, это был лишь спектакль на публику? Моих губ коснулся теплый край кружки, и я почувствовала, как Радим задирает мой подбородок. Отвар потек по губам. Кто-то зажал мне нос, и я инстинктивно открыла рот в попытке глотнуть воздуха. Первый глоток попал не в то горло, и я всерьез испугалась, что захлебнусь насмерть. Но откашлявшись, все-таки смогла вдохнуть. Радим по-прежнему сжимал мои плечи, но силой в меня больше никто ничего не вливал. Во рту был тошнотворно сладкий вкус. Во время своей болезни я порой чувствовала его по утрам. То есть это не в первый раз? Как через вату я услышала голос Добронеги:

— Выпей, доченька! Легче станет.

Моих губ снова коснулась кружка, и я почему-то сделала глоток. А потом еще один и еще. То ли чтобы они наконец оставили меня в покое, то ли чтобы мне действительно стало легче, потому что комната начала расплываться перед глазами, а в ушах зашумело. Последнее, что я почувствовала, — горячие руки Радима, скользнувшие по моей спине и подхватившие меня, когда я начала оседать на пол. Когда он поднял меня на руки, я еще успела подумать, что он ранен и ему, наверное, больно.

***

Я пришла в себя в предрассветных сумерках в постели Всемилы, укрытая до подбородка теплым одеялом. На сундуке горел фонарь, а ставни были распахнуты настежь, и в комнату врывались прохладный ветер и далекий шум Стремны. Я ожидала тяжести в голове и путаных мыслей, однако сознание было на удивление ясным, и вчерашний день я помнила в мельчайших деталях.

Я осторожно села, отбросив одеяло, и тут же вздрогнула от ветра. Ночная рубашка промокла насквозь. Зачем же меня так укутали? Я тихонько встала, чувствуя холодные доски пола под босыми ногами, и, стараясь не шуметь, пробралась к окну. Закрыв ставни, я оглянулась на дверь.

Итак, я в комнате Всемилы. Судя по моему самочувствию, ничего плохого со мной не случилось. Я вспомнила сосредоточенное лицо Добронеги и хватку Радима на своих плечах, и сердце ухнуло в пятки. Зачем-то же они это сделали! Что мне теперь делать? Сидеть весь день здесь, забаррикадировав дверь сундуками? Или же выйти и потребовать объяснений? Должны же быть объяснения? А может, мне и вовсе ничего не придется делать… Может, снаружи уже стоят дружинники Радимира, потому что он каким-то образом узнал правду. Возможно, я сама натолкнула его на эту мысль своим поведением на церемонии. Или же… Альгидрас! Как просто! Он рассказал Радиму то, что услышал от Помощницы Смерти. Я почувствовала, как сердце понеслось вскачь.

Стоп. Я устало присела на скамью у окна, не обращая внимания на холод. Не сходится. Альгидрас с Радимом поссорились, и возможности обсудить мою персону у них просто не было: Альгидрас умчался, а Радим остался здесь. Разве что, пока мы со Златой были за домом, Альгидрас вернулся… Почему-то казалось: вряд ли. Я не могла представить, что Радим так быстро сменил гнев на милость и они успели переговорить обо мне.

Надевая платье, я напряженно прислушивалась к утренней тишине. Если бы только у меня была возможность уйти! Взять немного еды, воды и убежать отсюда как можно дальше, чтобы найти хоть кого-то, кто сможет помочь. Но я прекрасно понимала, что не проживу в этом мире и пары дней. За воротами Свири вряд ли кто-то будет спокойно относиться к моим странностям. Я тихонько приоткрыла дверь и выглянула в соседнюю комнату. Там было пусто, но — удивительное дело — горела лампа. Впервые с момента моего появления здесь я видела, чтобы на ночь не погасили свет.

Сердце подскочило, и я стала вслушиваться, почти ожидая услышать негромкие голоса и звон оружия стражников. Внезапно дверь распахнулась. Я вскрикнула и метнулась назад, но споткнулась о порог и больно ударилась локтем о дверную ручку.

— Доченька! — Добронега выдохнула с видимым облегчением. — А я вспомнила, что лампу с вечера не загасила. Добро еще, дом не спалила, — посетовала мать Радима.

Я прижала ладонь к колотящемуся сердцу и попыталась успокоиться. Локоть пульсировал болью, а в горле разом пересохло так, что я едва могла сглотнуть. Кусая губы, я смотрела на Добронегу в ожидании ее действий. Мать Радимира, зябко кутаясь в теплую шаль, накинутую поверх ночной рубашки, подхватила лампу со стола и только тут заметила, что на мне надето платье.

— Ты почему в платье в такую рань, дочка? — в ее голосе послышалось искреннее беспокойство.

Я моргнула, не понимая, в чем подвох. Добронега с каждой секундой выглядела все более встревоженно. Одна ее рука нервно комкала шаль на груди, вторая мертвой хваткой вцепилась в ручку лампы. Я оглядела ее с ног до головы, ожидая увидеть… не знаю, что я ожидала увидеть. Припрятанное оружие? Кружку с очередным отваром? Какой-нибудь колокольчик для подачи сигнала? Но я видела перед собой всего лишь пожилую женщину в ночной рубашке, явно взволнованную моим поведением. Что происходит?

— Что случилось? — в голосе Добронеги сквозило беспокойство.

— Я… мне не спалось, — медленно проговорила я, не отрывая взгляда от лица матери Радима. — Просто решила подышать воздухом.

— Ясно… — протянула Добронега.

Я ожидала, что сейчас она скажет что-то типа «возвращайся в постель», но она произнесла:

— Шаль надень. Сыро там. Да за ворота не ходи. Ныне псы лютые.

С этими словами Добронега скрылась за дверью, поставив лампу на пол. Я несколько секунд пыталась прийти в себя, а потом медленно пересекла комнату и осторожно подняла лампу. Внимательно оглядела ее ручку в тусклом свете, ожидая увидеть там… не знаю, может, шип, смазанный ядом или снотворным? Ну хоть чем-нибудь! Не могут же они просто так меня отпустить, в самом-то деле? Шипов не было, ручка пахла железом, а я вела себя явно странно…

Я вернулась в покои Всемилы за шалью. Дверь за мной с тихим скрипом закрылась, заставив подскочить от неожиданности. Несколько секунд я прислушивалась, ожидая услышать, как с той стороны запирают засов, но ничего не произошло. Впрочем, я прекрасно знала, что никаких засовов на двери Всемилы нет. Может, я схожу с ума?

Двор встретил меня запахом дождя и сырой земли. Мне под ноги тут уже метнулся Серый, и я в очередной раз вздрогнула. Серый потерся головой о мои колени, немножко поскулил и тут же бросился с лаем в сторону запертых ворот. Из-за ворот тоже послышался лай. А потом еще и еще. Через мгновение собаки заливались уже повсюду. Я остановилась на крыльце и задула лампу. Солнце еще не встало, но в освещении уже не было нужды — мир вокруг тонул в серой предрассветной дымке. Поставив лампу на крыльцо, я спустилась во двор и оглянулась на дом. Тот казался пустым и безмолвным. Никакой выдуманной мною охраны, никакого взгляда в спину. Я потерла висок, всерьез задумавшись о том, что, возможно, у меня проблемы с головой.

Я так и не смогла придумать, куда отправиться в такую рань, поэтому просто сидела на крыльце и гладила Серого, когда тот изъявлял желание быть поглаженным. Пес по-прежнему поминутно срывался к воротам и присоединялся к общему хору. Я попыталась угадать, на кого он лаял. На кролика, белку, кошку? Впрочем, может, за воротами тоже бродит какой-то пес. Я даже спросила самого Серого. Но мой вопрос так и остался без ответа. Вскоре в доме послышались привычные звуки — Добронега вышла из своих покоев и начала хлопотать по хозяйству. Я встала и направилась к колодцу, чтобы набрать свежей воды для рукомойника. А что мне еще оставалось делать?

За завтраком мысль о том, что со мной не все в порядке, только укрепилась. Добронега вела себя как обычно. Ни одного косого взгляда, ни одного неловкого вопроса. Она с аппетитом ела и рассказывала о новорожденном малыше, которого принесла жена какому-то Зиму. Кто такой Зим, я понятия не имела, и сама история была мне не интересна, но я внимательно слушала, пытаясь поймать Добронегу на какой-нибудь мелочи, однако, закончив рассказ, Добронега совсем по-семейному посетовала:

— Когда же Мать-Рожаница над Златкой и Радимушкой смилостивится?

Эта фраза добила меня окончательно, загубив в моих мозгах картину того, как должны вести себя злоумышленники. Именно поэтому после завтрака я сказала Добронеге, что проведаю Желану — младшую дочь Улеба, которая приходилась Всемиле подругой. Разумеется, изначально я не собиралась никого проведывать, а просто хотела проверить, позволят ли мне выйти за ворота. Но мать Радимира неожиданно горячо поддержала эту затею и даже собрала какие-то гостинцы, в итоге мне оставалось только стоять и смотреть, как корзинка наполняется румяной выпечкой, и думать, что я сама загнала себя в ловушку.

Уже выйдя за ворота, я оценила масштабы бедствия. Я понятия не имела, где живет Улеб, и совершенно не представляла, живет Желана в его доме или же в доме мужа. И если у мужа, то где тогда тот дом? Пока я придумывала, как выбраться из силков, в которых оказалась по собственной глупости, скрипнула калитка и я услышала оклик Добронеги:

— Я уж не думала, что поспею. Пройдусь с тобой. Мне все равно к Милославе, а они там рядом.

Я подумала, что Добронега решила за мной проследить — слишком неожиданно она собралась по делам, однако мать Радима всю дорогу останавливалась поговорить то с одним свирцем, то с другим, и при желании я могла запросто пойти быстрее. Собственно, я этого не делала только потому, что понятия не имела, куда идти. Улица в очередной раз свернула, и Добронега тронула меня за локоть, указав рукой в сторону забора, ничем не отличавшегося ото всех остальных:

— Улеб там сейчас, верно. Ты передай, что я к Любаве позже загляну.

Я с облегчением кивнула, впрочем облегчение мое тут же испарилось, потому что Добронега пошла вдоль по улице и, попытайся я сейчас уйти прочь от дома Желаны, Добронега могла обернуться и увидеть это. И что тогда делать? К тому же улица отнюдь не была безлюдной, а это означало, что мое внезапное бегство от ворот дома Желаны может вызвать вопросы. Я глубоко вздохнула и подошла к запертой калитке. «Насколько близки были Желана с Всемилой? Заметит ли та перемены? Вдруг ей суждено стать именно тем человеком, который откроет мой секрет?». Я стукнула в калитку и тут же вздрогнула от раздавшегося яростного лая, отступая подальше в опасении, что история с Серым может повториться. Очень долго к калитке никто не подходил. Я, признаться, устала ждать. Сначала мое сердце колотилось как бешеное, а потом я несколько раз глубоко вздохнула и приказала себе ни о чем не думать. Мне нужна была ясная голова. Хотя бы на несколько минут.

Наконец во дворе послышалась какая-то возня, детский голос прикрикнул на пса, раздался топот, и снова все стихло. Когда я уже отчаялась дождаться какого-либо ответа и всерьез решила уйти, за воротами звякнул засов и калитка с тихим скрипом отворилась. Передо мной стояла женщина возраста Добронеги. Я моргнула, потому что ожидала увидеть Желану, которая, по моему разумению, была едва ли старше Всемилы.

— Здравствуйте, — пролепетала я, поскольку женщина ничего не сказала — просто смотрела на меня, не отрываясь, и в ее взгляде не было ни капли дружелюбия.

— Чего тебе?

Глаза женщины были красны, будто она недавно плакала. Да и выглядела она как человек, оправляющийся от тяжелой болезни. Мать Желаны?..

— Я… к Желане, — растерянно произнесла я, разом вспомнив вчерашний вечер, когда Радим и Добронега повели себя совсем не так, как я могла ожидать, и сегодняшнее утро, когда все было настолько буднично, что я всерьез забеспокоилась о своем рассудке. И вот теперь в доме подруги Всемилы меня встретили будто лютого врага. Может, это другой двор? Может, Добронега ошиблась? Или, чего доброго, специально направила меня сюда. Я с усилием отвела взгляд от лица женщины и постаралась заглянуть во двор, почти ожидая увидеть там дружинников. Но, видимо, женщина специально приоткрыла калитку едва-едва. Мне было видно лишь угол дома и край колодезной крыши.

— Нечего тебе здесь делать! — я вздрогнула от резкого тона и вновь посмотрела на хозяйку дома. — Довольно беды ты принесла!

Беды? Я растерянно сделала шаг назад, разом позабыв все утренние волнения и сосредоточившись на том, какую беду я могла принести в этот дом. Я вижу-то их в первый раз, а Добронега и Улеб говорили, что Желана подруга Всемилы.

— Любава! — из глубины двора раздался хриплый голос Улеба.

Значит, это действительно дом Желаны, а Улеб и Любава зашли к ней утешиться рядом с внуком после смерти сына. Пока я придумывала, что сказать и как побыстрее закончить этот нелепый разговор, женщина отступила в сторону и калитка распахнулась на всю ширину. За спиной Любавы стоял Улеб. Выглядел он еще хуже, чем вчера. Я бросила взгляд на мрачную Любаву и явственно ощутила, что здесь горе и прийти сюда было очень плохой идеей.

— Проходи, — кивнул мне Улеб, потянув жену за руку прочь от калитки.

Мне совершенно не хотелось входить в этот двор, но выбора мне никто не предоставил. Я быстро оглянулась по сторонам и заметила, что прохожие с любопытством поглядывают в нашу сторону. Кто-то вообще откровенно остановился, чтобы посмотреть, чем дело кончится.

— Спасибо, — пробормотала я, входя во двор.

Большой черный пес тут же зашелся истошным лаем. Любава шикнула на него и замахнулась тряпкой, которую сжимала в руке. Пес заворчал и отошел к будке. Я сглотнула. Если Улеб предложит мне сейчас пройти в дом, я, пожалуй, откажусь. Что-то мне подсказывало, что у Улеба может не оказаться такой быстрой реакции, как у Альгидраса, а проверять на деле, успеет ли он оттащить пса, мне не хотелось.

За те секунды, пока я рассматривала собаку, Любава успела отойти к дому и прислониться к перилам крыльца, демонстративно сложив руки на груди: мол, мужа-то она послушалась, но своего отношения ко мне не изменила. Улеб хмурился и разглядывал меня так, словно не мог решить, с чего начать разговор.

— Я Желану хотела проведать, — пробормотала я. — Добронега сказала, что это… можно будет.

— Ты бы лучше…

— Любава! — перебил Улеб жену. Мне показалось, что, не будь у них горя, его голос прозвучал бы гораздо резче. А сейчас в нем были усталость и предупреждение: — Иди к внуку. Я сам.

Любава вздохнула, смерила меня напоследок тяжелым взглядом и отправилась в дом. Я смотрела на ее поникшие плечи, пока женщина не скрылась за дверью, и думала о том, что, какими бы ни были причины неприязни к Всемиле, сейчас я не могла осудить Любаву. Она потеряла сына.

— Не след тебе сейчас приходить, — оторвал меня от размышлений голос Улеба. — Видишь, как оно…

— За что она так? — я задала вопрос, не отрывая взгляда от закрывшейся двери.

Улеб не отвечал долго. Так долго, что мне пришлось обернуться к нему. Меня встретил напряженный взгляд.

— А сама как думаешь? — наконец произнес Улеб, и мое сердце дрогнуло. Я должна ответить?

Но Улеб нехотя продолжил:

— Коль не пропала бы ты, не рвался бы Радим так кваров рубить. И Радогость бы… — мужчина замолчал, не договорив. По морщинистому лицу пробежала судорога.

— Но ведь в этот раз они Радима… — пробормотала я, чувствуя обиду.

Ведь сейчас я вправду была не при чем! За что они так?

— Так Радогостю рана на рану пришлась, — хмуро произнес Улеб. — Тебя искали, думаешь, как цветы в поле собирали?

В голосе Улеба послышалась злость. И я вдруг подумала, что зря считала, будто он испытывает ко мне симпатию. Наверное, он так же, как и остальные свирцы, ненавидит Всемилу. Просто любит Радима, вот и сдерживает себя, притворяется… Я открыла было рот, чтобы извиниться, сказать, что сожалею и что, если бы я могла исправить хоть что-то, я бы… Но Улеб неожиданно зло добавил:

— Лучше бы та стрела все же Олегу досталась. Негоже было в волю Богов вмешиваться, вот Радогостя Перун и прибрал. Из-за этого все!

Я отшатнулась от злых слов.

— Так… нельзя говорить, — непослушными губами произнесла я.

— Понимала бы что… — устало ответил Улеб.

Злого тона как не бывало. Возможно, в нем и не было ненависти лично ко мне. Может, ему просто нужно было выплеснуть это. Я смотрела на испещренное морщинами лицо Улеба и прокручивала в голове его последние слова. По-видимому, Радогость был ранен при поисках Всемилы. Раз «рана на рану пришлась». Второй раз его ранили в бою на корабле. И это как-то связано с Альгидрасом… Какая стрела должна была достаться ему, а досталась сыну Улеба? Почему в этой дурацкой Свири вопросы возникают так стремительно, что я не успеваю не то что находить на них ответы, мне даже и обдумать их как следует не удается?!

Внезапно в доме послышалось негромкое пение. В женском голосе было столько тоски и нежности, что у меня по коже побежали мурашки. Я бросила быстрый взгляд на Улеба. На его лице появилась вымученная улыбка.

— Любава внука укладывает, — пояснил он мне, поминутно косясь в сторону чуть приоткрытого окна.

Желана так и не показалась из дома. Значит, видеть Всемилу она, как и ее мать, не хотела. Слушая негромкое пение, я отчетливо осознала, что я здесь лишняя, и наскоро попрощалась с Улебом, вызвав у него явное облегчение.

— Ты заходи, коль что понадобится, — сказал он мне у ворот, но от меня не ускользнуло, как торопливо он закрыл калитку, словно отгораживая своих домочадцев от меня, будто я вправду могла принести в их дом беду.

Только когда тяжелая калитка закрылась и с той стороны лязгнул засов, я поняла, что до сих пор сжимаю в руках корзинку, которую дала мне Добронега. Гостинцы так и остались у меня. По понятным причинам я не стала стучать в ворота во второй раз, а просто побрела куда глаза глядят. В моей голове все еще звучала тоскливая песня осиротевшей женщины, баюкавшей внука… И, несмотря на теплый летний день, я чувствовала озноб.

По Свири я бродила довольно долго, удивляясь тому, какой же это все-таки большой город. И как, интересно, я собиралась вчера отыскать здесь дом Велены? Где-то после десятого поворота я поняла, что окончательно заблудилась.

Внезапно дома закончились. Я ожидала, что сейчас упрусь в очередной виток крепостной стены, но за последним домом виднелся небольшой пустырь, а за ним шелестела листвой молодая березовая рощица, отделенная от пустыря весело журчащим ручьем. На вытоптанной площадке, греясь на солнышке, развалились штук десять кошек разных мастей. Я достала из корзинки пирожок и, разломив его на несколько частей, предложила угощение мохнатым свирцам. Одобрительно заурчав, вся компания устремилась ко мне. Я попыталась погладить ближайшего кота, огненно-рыжего красавца, но он так недовольно дернулся под моей ладонью, что я отступила. Даже котам я здесь не нравлюсь, и угощение совершенно не спасает положение. Разломив и бросив на землю еще несколько пирожков, я побрела дальше.

Подойдя к ручью, я оглянулась на последний ряд домов, не наблюдает ли кто за мной. Но то ли здешние обитатели были крайне нелюбопытны, то ли умели хорошо маскироваться, — я никого не заметила. Подобрав подол, я перепрыгнула через ручеек, едва не подвернув ногу на втоптанном в землю камне. Рощица вблизи казалась реденькой, во всяком случае, то тут, то там сквозь листву пробивались солнечные лучи. Пробираясь вглубь нее, я вспомнила последнюю Всемилину прогулку по лесу. На мгновение мне стало неуютно, и я почти повернула назад, но в конце концов передумала: во-первых, Всемила ушла за стены Свири, да еще на ничью землю, а я все же в черте города, да и не лес это, а рощица, а во-вторых, я до смерти не хотела сейчас возвращаться в дом Добронеги. Опять подозревать всех и вся или же выискивать признаки собственного сумасшествия… К тому же мне нужно было решить, как вести себя с Радимом, если он, подобно Добронеге, будет делать вид, что ничего не случилось. А еще нужно было убедить себя не вспоминать вчерашний обряд и постараться принять то, что он не мог поступить иначе.

Я удобно устроилась на широком пеньке в глубине рощи и постаралась выбросить из головы все мысли. Шелест листьев и поскрипывание веток убаюкивали. Из грез меня вырвал внезапный шум со стороны города. Оттуда доносились крики, топот и какой-то звон. Я резко вскочила с пенька, сжав в руках корзинку. За первой панической мыслью «бежать!» пришла вторая — «куда?». Озираясь по сторонам, я начала пятиться прочь от города и только тут расслышала, что отдаленные возгласы были не тревожными, а скорее радостными. Будто в Свири внезапно поднялась праздничная суматоха. Я медленно опустилась на пенек, думая о том, что могло всколыхнуть город, который еще вчера был погружен в траур. Может, сегодня какой-нибудь праздник, а мне забыли сообщить? И могут ли они праздновать сразу после обряда погребения? Впрочем, в мире, где девочки-подростки добровольно идут на костер за убитыми воинами, и не такое возможно.

Наверное, мне стоило бы вернуться. Но проблема была в том, что я не знала дороги к дому Добронеги, а бродить по городу в поисках нужной улицы у всех на виду было не самой лучшей идеей. Постепенно шум в городе утих, а вместе с ним и мое любопытство.

В роще стало сереть. Мимо пробежал заяц, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. Мне в голову пришло, что, если сейчас резко стемнеет, я не смогу найти дорогу в Свирь, потому что в эту минуту звуки города доносились словно со всех сторон. Я встала с пня, чувствуя себя неуютно: все тело затекло, а сама я здорово замерзла. Глубоко вздохнув, я постаралась успокоиться. Еще только паники не хватало. Кажется, когда в Свири шумели, то звук был определенно с той стороны. Я посмотрела в направлении, как мне думалось, Свири. Вот и тропа, по которой я пришла… кажется. Или же вот по этой? Я замерла в растерянности и тут заметила человека, двигавшегося в мою сторону. Вздрогнув, я прижала к себе корзинку наподобие щита, но одновременно с этим паническим жестом поняла, что только один из дружинников Радима так «высок» и «могуч», что способен скрываться за не самыми толстыми деревьями, и не смогла сдержать вздоха облегчения. Все-таки мысли материальны. Я так хотела увидеть его вчера вечером, что кто-то где-то надо мной сжалился и направил его сюда. Правда, с опозданием в несколько часов, но я же не могла всерьез ожидать, что все мои пожелания будут исполняться тотчас же.

Я пошла ему навстречу, чувствуя, как губы сами собой расползаются в улыбке. С одной стороны, я понимала, что Радим вероятно в ярости из-за моей внезапной пропажи и сейчас я услышу от Альгидраса много «лестного», с другой же… Я была жутко рада его видеть, что и постаралась продемонстрировать.

— У меня пирожки! — бодро отрапортовала я, приподнимая изрядно опустевшую корзинку.

Альгидрас резко остановился, будто наткнулся на стену, не дойдя до меня пары метров, и окинул меня взглядом с ног до головы.

— И что вы с пирожками тут делаете? — его голос прозвучал хрипловато, а интонацию я так и не смогла распознать.

Оставалось надеяться, что он все же не слишком зол. Второго спектакля «довести Всемилу до дома» я не выдержу.

— Мы с пирожками гуляли, а потом заблудились, устали и присели отдохнуть, — я выдала эту гениальную фразу, сокращая расстояние между нами и размышляя над тем, остановиться ли мне возле него или обойти его и направиться в сторону Свири. Он же из Свири пришел, верно?

Я все-таки остановилась, потому что наткнулась на непередаваемый взгляд. Казалось, Альгидрас с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза, проиллюстрировав тем самым свое отношение к моей персоне. Ну, мог бы игру и поддержать. И так тошно, а тут еще он со своей серьезностью.

— Вас с пирожками обыскалось пол-Свири, — наконец сообщил он.

— А что случилось? — все глупости тут же вылетели из моей головы.

Альгидрас недовольно поморщился, забрал у меня из рук корзинку и, круто развернувшись, двинулся по тропинке.

— Князь приехал, — негромко произнес он, убирая ветку с моего пути.

Я даже не отреагировала на столь неожиданное проявление галантности.

— Так вот почему был шум… — пробормотала я. — А он с сыном?

Альгидрас чуть замедлил шаг, однако не обернулся. Просто коротко кивнул.

Я остановилась и на миг прикрыла глаза. Князь с сыном. То есть прямо сейчас в Свири находится суженый Всемилы. И меня уже искали. Это значит, что я должна буду с ними встретиться? Не спрятать же меня Радим хотел, в самом деле?

— Тебе плохо? — услышала я голос Альгидраса.

Я медленно открыла глаза и помотала головой. Нет, мне хорошо. Так хорошо, что лучше просто не бывает. Вот сейчас я познакомлюсь с настоящим княжичем… Или как он там называется? И я понятия не имею, чего именно ждет сам княжич от нашей встречи, что я должна буду делать. А еще Радим и Добронега вчера влили в меня какую-то гадость, а сегодня Добронега ведет себя как ни в чем не бывало. В доме Улеба меня обвинили во всех смертных грехах. У меня все хорошо! Просто замечательно!

Я попыталась улыбнуться просто для того, чтобы взгляд серых глаз стал не таким напряженным. Это ведь не его вина и не его проблемы… Не знаю, поверил ли Альгидрас моей улыбке, но с места сдвинулся, и мне не оставалось ничего, кроме как пойти следом.

Мы неожиданно быстро вышли к ручью. Причем совсем не в том месте, где его переходила я. На открытом пространстве оказалось гораздо светлее, и я остановилась, поравнявшись со своим спутником. На щеках Альгидраса горел нездоровый румянец, и я с уколом стыда подумала, что он ранен и, судя по голосу, нездоров, а ему при этом пришлось разыскивать меня вместо того, чтобы спокойно отдыхать.

Едва я собралась спросить его о самочувствии, как он меня опередил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Что? — я от неожиданности поперхнулась воздухом и закашлялась. — Я… хорошо. А как ты? У тебя румянец нехороший.

— Вчера устала небось? — не обращая внимания на мою реплику, произнес Альгидрас.

Вопрос прозвучал фальшиво, и это меня моментально отрезвило. Я привыкла к недомолвкам Радима, Добронеги, Улеба, теперь еще и Златы, но вот услышать подобное от Альгидраса я никак не ожидала. Ведь он мне ни разу не соврал. Молчал, игнорировал, отворачивался, но фальши в нем не было. Я глубоко вздохнула, собираясь с силами, и выпалила:

— Вчера вечером Радим с Добронегой силой влили в меня какое-то лекарство.

Я застыла в ожидании реакции Альгидраса. Ну же, пусть хоть кто-то подтвердит, что я не сошла с ума. Ну, пожалуйста! Глаза Альгидраса на миг расширились, но он тут же быстро опустил взгляд, при этом я некстати подумала, что у него не только немужская худоба, а еще и совершенно девчачьи ресницы. Со злорадством подумала, надо сказать. Он же тем временем успел взять себя в руки и ответил:

— Вчера был тяжелый день, ты устала. Иногда бывает, что в голове все путается.

Я поперхнулась воздухом. В голове путается? Это намек на то, что мне это все приснилось?

— Ты сейчас всерьез или просто издеваешься? Как в голове может все запутаться настолько, что примерещится, как в тебя силой вливают какую-то гадость. Когда ты отказываешься, пытаешься вырваться, а они все равно!

Я почувствовала, что меня трясет. Воспоминания о вчерашнем вечере снова накрыли. Мне даже показалось, что я ощущаю приторную сладость отвара на языке. Я подняла злой взгляд на Альгидраса. Ну, скажи же еще что-нибудь! Соври. Оправдай Радимира. Ответь за них всех. Ну же! Выкрутись, как там Улеб говорил, «со всей ученостью своей».

Альгидрас посмотрел куда-то в сторону, нахмурился, словно решал что-то для себя, а потом обернулся ко мне.

— Тебе нужно успокоиться. Прошу, — его голос звучал просительно, и это стало для меня неожиданностью.

Повинуясь порыву, я поймала его запястье и с мольбой посмотрела в серые глаза:

— Объясни мне, что происходит. Пожалуйста! Я не понимаю. Они вчера так поступили, а с утра Добронега вела себя как ни в чем не бывало. Я чувствую себя так, будто схожу с ума. Понимаешь?

Я почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы, но сдержаться у меня уже просто не было сил.

— Я уже на самом деле не уверена, что у меня все в порядке с головой. Я не могу так больше. Помоги мне. Пожалуйста!

В эту минуту я даже не подумала о том, с чего он должен мне помогать. У Всемилы есть Радимир, есть приемная мать. Зачем этому мальчишке чужая головная боль? Но единственное, что я могла делать, это неотрывно смотреть в его глаза и шептать все это, давясь всхлипами. Я даже не обратила внимания на то, что вцепилась в его запястье мертвой хваткой и что по моим щекам давно текут слезы. Да, я должна была задавать все эти вопросы Радимиру, Добронеге, уж никак не этому мальчику, но интуиция, назначившая вчера Альгидраса самым здравомыслящим в Свири, а еще самым настоящим, что ли, заставляла меня цепляться за него, как за соломинку.

Наконец Альгидрас дернулся, высвобождаясь из моей хватки, и я зажмурилась, чувствуя, что слезы текут все сильнее. Все правильно. Он ненавидит Всемилу, и ему плевать на то, что происходит со мной. Глупо было ожидать иного. Однако он просто поставил корзинку на землю и резко притянул меня к себе. От неожиданности я распахнула глаза и тут же снова зажмурилась, потому что солнце полоснуло по ручью, и у меня под веками заплясали красные пятна. Я невпопад подумала: «С чего я решила, что уже сумерки? Просто небо было затянуто облаками. А вот сейчас снова светит солнце, и значит, скоро все наладится».

Я инстинктивно ухватилась за Альгидраса, до боли сжав пальцы на боковой шнуровке его кожаного жилета, а второй рукой вцепилась в его плечо мертвой хваткой. Как же мне не хватало того, чтобы кто-то просто меня обнял, дал почувствовать себя защищенной хотя бы на минутку. Иллюзия того, что ты больше не одна, что рядом есть кто-то более сильный и он сможет решить все твои проблемы… Я даже не думала сейчас о Свири, о Радиме, о князе и княжеском сыне, с которыми я должна была сегодня познакомиться. Я впитывала эти ощущения: мне плохо и страшно и меня утешают.

Я не сразу сообразила, что Альгидрас что-то говорит. Сначала почувствовала, что уху нестерпимо горячо, потом подумала, что у него, наверное, и вправду жар, и только потом до меня дошло, что он что-то шепчет. Я вслушалась.

‒ …ты только успокойся. Вчера был сложный день. Просто поверь: что бы ни случилось, Радим никогда не сделает ничего тебе во вред. Ты всегда должна ему верить! Он скорее даст себя убить, чем причинит тебе зло. Помни об этом. И, главное, успокойся сейчас. Все уже хорошо.

Я всхлипнула и еще сильнее сжала его плечо. Хотелось сказать ему спасибо, но это показалось мне нелепым, потому что не смогло бы передать и десятой доли благодарности, которую я чувствовала сейчас к этому мальчишке.

— Успокоилась? — мое ухо снова обожгло дыханием.

Я просто кивнула, с сожалением понимая, что минутка терапии сейчас закончится, и мне заранее было этого жаль. Впрочем, если Альгидрас так нервно реагирует на женские слезы, что готов обнимать, шептать утешения и еще невесть что… может, взять это на заметку и изредка пользоваться? От этой мысли я улыбнулась, но из объятий высвобождаться не спешила. От него здорово пахло: травами, деревом и еще чем-то незнакомым и почему-то успокаивающим.

— Нам сейчас нужно отсюда уйти, — негромко проговорил Альгидрас, осторожно отстраняя меня.

Он убрал руки с моих плеч и подхватил корзину. Я обратила внимание на то, что он нервничает. На какой-то миг подумала, что это смущение, но быстро поняла, что его нервозность вызвана чем-то другим. Он словно прислушивался к тому, что происходит вокруг, хотя даже не повернулся в сторону домов.

Вытерев слезы рукавом, я неуверенно посмотрела на Альгидраса. Он дышал поверхностно, словно опасаясь вдохнуть полной грудью. Может, я сделала ему больно? Или же ему настолько неуютно от чужих эмоции? Впрочем, что-то мне подсказывало, что дело было не только в чужих эмоциях, Альгидрас, похоже, не очень хорошо понимал, что делать со своими. Он снова по-детски сморщил нос, нервно прикусил губу, а потом поднял на меня взгляд.

— Здесь слухи летят быстрее ветра. К вечеру об этом будет знать Радим, — он замолчал, подбирая слова.

Я посмотрела на него в недоумении. Что такого было в этой сцене? Мы же тут, простите, не оргию на виду у всей Свири устроили. Я расплакалась, он успокоил. Что тут такого?

— Утешение сестры побратима приравнивается к государственной измене? — нервно усмехнулась я.

Альгидрас смерил меня нечитаемым взглядом, разом словно закрывшись. Я почти услышала щелчок. Черт. Я опять сказала что-то не то. Тут же некстати вспомнилась сцена на берегу Стремны, когда он увидел расшитый ворот на платье Всемилы. Я прикусила губу, чтобы не ляпнуть чего-нибудь еще. Альгидрас отвел от меня взгляд и заинтересовался рощей, точно видел ее впервые.

— Я неудачно пошутила, — негромко проговорила я, пытаясь сгладить свои слова.

Кажется, снова не слишком успешно. Впрочем Альгидрас улыбнулся уголком губ:

— Я оценил шутку.

Он как-то нервно поправил повязку на шее. В эту минуту я вновь вспомнила о его ранах, попыталась понять, не успела ли я какую-нибудь задеть, и пришла к неутешительному выводу, что висла как раз на той руке, которую порвал Серый. Подумала, что нужно извиниться, но фраза «оценил шутку», чужеродная для местной речи, окончательно выбила меня из колеи. Когда же закончатся эти шарады? А что, если я насовсем застряла в Свири и мне придется изо дня в день вот так ходить по краю пропасти, каждый раз рискуя сорваться вниз из-за одного неосторожного слова?

— Извини… — автоматически пробормотала я и перевела взгляд на ручей, в очередной раз удивившись тому, как мне удалось так отклониться от того места, где я входила в рощу, ведь была же уверена, что иду по прямой.

— За что?

Вопрос Альгидраса прозвучал с легким удивлением, и я устало пояснила:

— Ты ранен. А тебе пришлось меня искать, да еще рука, а я сейчас ее…

Он досадливо поморщился и отмахнулся, и мне вновь стало неловко, потому что все как-то расклеилось после моей фразы про государственную измену. Фраза прозвучала слишком сложно для местной речи. Оставалось надеяться, что Альгидрас «из-за своей учености» этого не заметит. Впрочем, ему и без того сегодня странностей в поведении Всемилы хватит. Вряд ли та бросалась в его объятия за утешением и жаловалась на брата. Я вдруг подумала, жаловалась ли Всемила на Радима в принципе и если да, то кому? И какой она вообще была? Неужели она заслужила порицание и презрение, которыми одаривают ее свирцы? Мне отчего-то стало за нее грустно.

Альгидрас настойчиво повторил, что нам пора. Я кивнула и вдруг вспомнила, что утешить-то он меня утешил, но от ответа на вопрос ловко ушел.

— Подожди!

— М-м?

Альгидрас, уже шагнувший к ручью, медленно развернулся всем корпусом. Вероятно, крутить головой ему было больно.

— Ты так и не ответил: что именно Радим влил в меня вчера и почему?

Он закусил губу и посмотрел мне в глаза. В первый раз с момента моего появления здесь кто-то смотрел на меня вот так: пристально, словно выворачивая наизнанку. Так, будто для понимания меня ему не хватает совсем чуть-чуть и вот сейчас он получит недостающие знания. Мне стало неуютно. Что ж у него взгляд-то такой… Я попыталась сосредоточиться на своем недавнем открытии, что у него девчачьи ресницы. И веснушки, опять-таки. Да и глупо это — чувствовать себя неуютно, когда на тебя смотрит обычный мальчишка. Сколько ему лет-то вообще?

— Хватит меня разглядывать, — нервно произнесла я, потому что факт наличия веснушек не перекрывал эффекта от пристального и совсем недетского взгляда.

Он усмехнулся, как будто именно этого и ожидал.

— Почему Радим это сделал? — не отставала я.

Альгидрас снова посмотрел на меня и твердо произнес:

— Я не знаю.

И я как-то сразу поверила. Да, он побратим Радима, и Радим доверяет ему очень многое, но все-таки Альгидрас — это не Радим, и он вправду может чего-то не знать. Но я кивнула и произнесла негромкое «спасибо» не только поэтому. Я просто поверила, потому что, когда человек врет, он не может смотреть так открыто и голос его не может звучать так твердо. Во всяком, случае я не чувствовала фальши. Да и кому еще тут верить, если не ему?

— Радим будет очень зол, когда узнает о том, что я тут рыдала у тебя на плече? — неуверенно спросила я.

Альгидрас совершенно по-мальчишески улыбнулся:

— Ну, два раза не убьет, а один я как-нибудь…

— Переживешь? — улыбнулась я.

Он тоже улыбнулся, однако вместо ответа направился к ручью. Это же шутка? Правда? Не может же Радим всерьез разозлиться на то, что его побратим успокоил его сестру? Или может? Да что же у них случилось в прошлом? Неужели вправду роман, и я просто недооценила Радимира, решив, что за подобное он бы непременно убил? Может, он сумел простить? Ведь было же что-то, здесь невозможно ошибиться. Потому теперь Альгидрас и шарахается от Всемилы, как от прокаженной, потому и смотрит сквозь, пресекая на корню все попытки нормального общения. Может, это вовсе не безразличие? Вот и сейчас он нервничает. Да и до этого успокаивал как-то лихорадочно, словно все на свете бы отдал, только бы я побыстрее взяла себя в руки и избавила его от необходимости быть настолько близко.

Я с тоской смотрела в обтянутую потертым жилетом спину. На левом плече кожа вытерлась почти до белого, словно Альгидрас очень часто что-то на нем носил. Я вспомнила сцену на берегу в тот день, когда был ранен Радим. Кто-то из воинов забросил Альгидрасу на плечо колчан со стрелами. Как раз на левое. Вот, значит, откуда эта потертость. Жилет был такой же, как и у других воинов воеводы, значит, Альгидрас начал носить его уже в Свири. Неужели за этот год он так часто носил колчан? Вспомнилась фраза Улеба «Радогостю рана на рану пришлась». Значит, верно, Всемилу искали — «не цветы собирали».

У ручья Альгидрас замер, словно что-то прикидывая. В этом месте ручей оказался гораздо шире. Я быстро разбежалась и перепрыгнула на другой берег, замочив подол водой. Поднимать его слишком высоко при Альгидрасе не решилась. Обернувшись к спутнику, я успела заметить приподнятую в удивлении бровь. Его прыжок вышел явно удачнее, хотя разбегаться он не стал. Я тоже приподняла бровь и еле удержалась от комментария на тему его спортивной формы. Он мое веселье не разделил — молча указал направление.

Мы подошли к одному из заборов, и Альгидрас уверенно распахнул калитку, придержав ее передо мной. Я, шагнув во двор, с тревогой подумала о собаке, но во дворе было пусто.

— Собака сегодня на псарне, — словно прочитав мои мысли, произнес Альгидрас.

Посмотрев на дом, я заметила резные наличники и узор над дверью. Вряд ли в Свири было несколько резчиков по дереву с похожей техникой.

— Ты здесь живешь?

Альгидрас, запиравший за нами калитку, вскинул на меня голову и после паузы осторожно кивнул. Ну вот, а я так хотела узнать, где находится этот дом. Еще и суток не прошло. Пользуясь тем, что собаки нет, я медленно двинулась через двор к дому. Мне очень хотелось рассмотреть узор.

— Нам пора, — раздалось позади.

— Можно, я посмотрю?

Спрашивала я, признаться, больше ради проформы. Ну кто бы отказал восхищенному зрителю?

— Нечего там смотреть. Пойдем.

Я обернулась, заправляя волосы за ухо. Альгидрас стоял посреди двора и смотрел на меня так, как смотрел в нашу первую встречу на дружинном дворе: ничего не выражающим взглядом куда-то в район моего плеча. Да что с ним такое?

— Это займет полминуты, — ответила я, изо всех сил стараясь не злиться.

— Времени нет. Тебе нужно готовиться к празднику. Нельзя заставлять ждать князя.

— Да мы спорим дольше! Я бы уже посмотрела! — все-таки повысила голос я.

И странное дело — чуть только я повысила голос, Альгидрас сразу словно подобрался, глубоко вдохнул, выдохнул:

— Хорошо.

Я моргнула, не веря в перемену. Смотреть резьбу мне уже расхотелось. Скользнув взглядом по завиткам какого-то растения, оплетавшего дверной косяк, я подумала о том, что сейчас произошло. Для разнообразия я решила озвучить свои мысли. Не все же им меня с ума сводить? Я тоже имею право. Демонстративно медленно приблизившись к Альгидрасу на расстояние вытянутой руки, я нацепила на лицо жизнерадостную улыбку.

— Ты боишься плачущих девушек? Или не переносишь разговор на повышенных тонах?

Спохватилась, что опять слишком сложно строю предложения, но решила, что мне все же плевать. Пусть жалуется, если хочет. Этим высказыванием я заслужила долгий взгляд и тень усмешки. Да что же он словами-то не отвечает никогда?

— Ну, признайся! Чего ты так испугался?

— Того, что твой суженый сойдет на нет от ожидания, — неожиданно ответил Альгидрас.

— Ничего. Девушкам свойственно опаздывать.

— На праздничный пир с князем?

Я посмотрела на него почти с восхищением. Надо же. А мы пикироваться умеем. Я снова мило улыбнулась, Альгидрас не менее мило улыбнулся в ответ.

— Мы опаздываем, помнишь? — не переставая улыбаться, ответила я.

— Я-то помню.

Он указал в сторону ворот, и мне ничего не оставалось делать, как пройти в указанную сторону. У ворот я остановилась и уже серьезно спросила:

— Почему ты был против того, чтобы я смотрела?

Он сдвинул корзину на сгиб локтя, дернул засов и только потом посмотрел на меня.

— Мы одни в закрытом дворе.

— И что? — не поняла я.

Вот со Златой он один в закрытом доме был, когда мы с Добронегой приходили. И ничего. Или это потому, что она замужем, а я нет? Ну так он же побратим. Это же ближе кровного родства.

— Что тут такого?

Альгидрас выдохнул так, что его неровно остриженная челка взлетела вверх, и посмотрел на меня с какой-то усталой обреченностью.

— Ты себя как сейчас чувствуешь? — неожиданно спросил он.

Да они все с ума посходили, что ли? Впрочем, если этот вопрос задают все время, значит, в нем есть какой-то смысл.

— Хорошо, — спокойно ответила я. — У меня еще побаливает рука после стрелы, но больше ничего не беспокоит.

Альгидрас несколько секунд смотрел мне в глаза, потом отвел взгляд, пожевал нижнюю губу, словно что-то прикидывая.

— Ладно. Нам не нужно оставаться одним, потому что Радиму это не понравится.

Шикарный ответ. И, главное, сразу всем все стало понятно.

— А почему ему это не понравится? — пытаясь сохранить остатки терпения, уточнила я.

— Потому что… Пф, — Альгидрас снова выдохнул, а потом неожиданно разозлился. — Давай я просто отведу тебя к Добронеге? Я не могу больше быть с тобой! Мне еще на службу. Князь в Свири! Радиму и так нелегко. Давай мы ему поможем, без глупых вопросов?! Хорошо?!

Я непроизвольно сделала шаг назад и по-новому посмотрела на Альгидраса. Меня поразили две вещи. Во-первых, его все-таки можно вывести из себя. То есть, конечно, он спорил вчера с Радимом после церемонии, но это выглядело совсем не так: горячился воевода, а Альгидрас был относительно спокоен, чем бесил Радима еще больше. А вот сейчас он явно вышел из себя. И пусть он не заорал, а скорее прошипел все это так, словно за воротами стояло пол-Свири, надеясь что-то подслушать, эмоции были на лицо. Но вторая вещь была куда более любопытной. Он говорил сейчас не как свирец! И дело было не в акценте. Речь была сложнее. И она скорее походила на мою. То есть получается, что с Радимом он говорил так же, как говорит Радим, со мной же… Это было настолько неожиданно, что, когда Альгидрас зло распахнул калитку, я безропотно в нее вышла.

До дома Добронеги мы дошли в напряженном молчании. При этом Альгидрас пару раз пнул попавшиеся под ногу камни. Я была настолько шокирована переменами, что не решилась затевать разговор. Все вопросы, которые я так мечтала задать ему со вчерашнего вечера, разом вылетели из головы. Вместо этого я старательно запоминала путь к дому Велены. Он оказался гораздо проще, чем мне думалось. Если не ходить бесцельными кругами, сворачивая то там, то сям, как делала я, то от Добронеги до дома, где жил Альгидрас, можно было добраться относительно быстро. Нужно было всего лишь пройти по двум довольно длинным улицам и дважды свернуть направо. Я запомнила путь, и это не могло не радовать. Почему-то я знала, что он мне пригодится.

У ворот Добронеги мой спутник резко остановился, словно что-то вспомнив, бросил на меня быстрый взгляд и направился было в обход.

— Не надо, — поняла я. — Мы с Серым друзья.

Я удостоилась еще одного безмолвного взгляда, после которого этот «приятный» в общении мальчик толкнул калитку. Нас встретила встревоженная Добронега, которая едва поздоровалась с Альгидрасом и тут же выпроводила его восвояси. Меня же она буквально силой потащила в покои Всемилы, где на сундуке уже было разложено вышитое платье и какой-то головной убор.

Добронега непривычно много говорила, словно сама себя успокаивала этой болтовней. В основном это были сетования на то, что я «схудала» и времени подшить наряд уже нет, и где я бродила весь день, да еще голодная. Я молчала, потому что просто не знала, что ей ответить. Добронега помогла мне быстро натянуть платье, что-то где-то подколола, протянула мне нитку бус, сообщила, что Любим здесь с сыном, и тут я застыла, поняв, что на матери Радима домашняя одежда.

— А ты?! — в панике вскрикнула я. — Почему ты не переодеваешься?

Добронега суетливо поправила платок, расправила ворот.

— Я не пойду туда одна! — выпалила я, хотя понятия не имела о протоколе на этот счет.

Может, там будет представление Всемилы жениху и никому другому быть не положено? Может, Радим распорядился, чтобы я была одна? Добронега вымученно улыбнулась и проговорила:

— Так я сейчас. Просто не переоделась еще. Ты подожди.

Но я сразу поняла, что она врет. Она не собиралась идти до тех пор, пока я не заупрямилась. Опять недомолвки! Здесь-то что за история? И почему меня в более простой мир не занесло?!

Стоило Добронеге уйти в свои покои, как я сразу почувствовала и неудобное платье, и царапающий виски головной убор, а еще мне до липких ладоней стало страшно. Ведь сейчас меня познакомят с суженым. А если и вправду свадьба? Ведь меня увезут из Свири! И там не будет никого из родных Всемилы. Я вдруг с тоской подумала, что какими бы странными ни были Радим и его родные, перспектива переехать к чужим людям всерьез меня пугает. Что же делать? Интересно, если я не понравлюсь княжичу, у меня есть шанс остаться здесь? Или Радимир ждет, что я обязательно понравлюсь? Ведь это честь, укрепление связей и все такое. Но Добронега не любит князя. Это видно. И не горит желанием отдавать Всемилу в тот род. Это же тоже что-то значит? Я почувствовала, что меня трясет и, чтобы хоть как-то отвлечься, вышла в обеденную комнату и принялась расставлять горшочки с мазями и порошками в одну линию. Мимоходом подумала, что это тоже может быть признаком психического расстройства. Кажется, это что-то значит, когда все стараются выстраивать в одну линию да по размерам. До размеров я пока не дошла, но была уже на пути к этому.

С одного из горшков слетела крышка, выскользнув из моих влажных пальцев, и я едва успела ее подхватить, подумав, что Добронега наверняка огорчилась бы. Сомнительно, что глиняные горшочки здесь так легко раздобыть. Я сняла горшок, чтобы накрыть его крышкой, и мне в нос ударил резкий запах. Я сглотнула. Это был запах того самого отвара. Именно в этот миг в комнате появилась Добронега и заметила в моих руках горшок.

— Я их расставляла, — неотрывно глядя в ее лицо, произнесла я, — и крышку едва не разбила.

Мать Радима молча кивнула, словно ожидая продолжения.

— От чего этот порошок? — страшась ответа, спросила я.

— Это… чудо-порошок от… расстройств… всяких.

Добронега замолчала, и я поняла, что она не собирается продолжать. Но при этом — странное дело — она не выглядела испуганной или виноватой. Она снова вела себя, как обычно. Последняя фраза повисла в воздухе, но время для прояснения ситуации показалось не слишком подходящим. В наши ворота уже стучали.

— А из чего он? — спросила я, просто чтобы как-то закончить разговор.

— Он из каких-то хитрых трав, — охотно пояснила Добронега, осторожно забирая у меня горшок. — У нас такие не растут. Это Олег у иноземцев купил. Он и порошок сделал. Он же кудесник.

И мир словно покачнулся. В ворота опять застучали, Добронега что-то сказала, поставила горшок на место и потянула меня на улицу, а потом через двор. Неудобное платье казалось слишком жестким, а правый башмак нещадно впивался в пятку при ходьбе, но все это было сущей ерундой, потому что у меня в голове до сих пор звучало твердое «я не знаю» и этот взгляд… глаза в глаза. Почему-то это предательство… да не предательство даже — кто я ему? — этот обман заcтавил забыть все на свете.

Какая же я дура! Обняли, по голове погладили, и я уже верю каждому слову. Попалась на честный взгляд и дешевую загадочность. Так мне и надо!

Было обидно до слез. И тошно от собственной глупости. А еще хотелось увидеть этого бездушного гада, способного вот так… в ответ на доверие. Я постаралась как можно беззаботнее улыбнуться двум воинам в парадной форме, ожидавшим нас за воротами. Кажется, они удивились моей жизнерадостности, но мне было все равно.

Поправив жесткий ворот праздничного наряда, я глубоко вздохнула, готовясь к встрече с суженым. Я не могла изменить ситуацию сейчас. Оставалось только принять ее и надеяться на лучшее, поэтому я шла вслед за стражниками рука об руку с Добронегой и с каждым шагом повторяла про себя: «Мне не страшно… Мне не страшно…».