Эпилог
Восемь лет спустя
Дмитрий
Сунув руки в карманы куртки, повторяю Ярославу:
— Дай пас.
Он закатывает глаза. Прямо как Оля. От меня нашему старшему сыну достался лишь пол, в остальном он Олин ребенок. Ее точная клонированная копия. И если поначалу у меня еще были какие-то надежды на то, что Яр с возрастом заинтересуется футболом, то с каждым новым годом эти надежды слабеют.
Поджав губы, сын равнодушно пихает носком ботинка снежный корявый ком, который я скатал под мяч, чтобы дети подвигались и не превратились в две сосульки, пока ждем Олю у суда.
Она отписалась, что скоро выйдет, еще десять минут назад. Уже прошло пятнадцать.
Пнув сыну снежок, бросаю взгляд на окна четырёхэтажного здания. Часть из них украшена гирляндами. Через неделю Новый год. В письме Деду Морозу Ярослав попросил собаку, и мне стоит уже сейчас начать придумывать оправдание для Седого старика, почему и в этом году вместо собаки под елкой сын найдет новый конструктор или что-то вроде того.
Наша мама категорически против домашних животных. Оля говорит, что ей и нас хватает, но я ее не осуждаю. Три мужика в семье и постоянный цейтнот, в котором в последние годы выживаем, — развлечение не слабонервных. Иногда мне кажется, что у моей жены реактивная торпеда в одном месте, иначе как она вывозит?
Оля вышла на работу два года назад. До этого она тоже туда захаживала, но с перерывами, чтобы родить наших детей.
— Пап, смотри, этот варежку ест, — зовет меня Яр.
Опускаю лицо.
Твою мать.
Никитос, мой младший, слизывает с варежки налипшие снежинки.
— Никита… — бросаюсь к нему. Нависнув, осторожно сообщаю: — нельзя. Мама будет ругаться.
Сын поднимает ко мне голову в шапке на завязках под подбородком. На его щеках мороз, кончик носа раскраснелся, а на подбородке прилипла льдинка. Он смотрит на меня, будто в душу заглядывает. Он умеет так смотреть — выгнув домиком русые брови и потрясая нижней губой, словно весь мир к нему несправедливо жесток. Не знаю как, но это работает.
Ему три с половиной, и он запланированный. Мной. Мои пацаны вообще результат четко продуманных мероприятий.
Полгода назад Никитос пошел в детский сад. Полгода назад я познал истину, что туалетов в доме много не бывает, потому что, когда сын притащил из сада какую-то кишечную херню, нам на всех реально не хватало унитазов. Я за всю свою жизнь столько не болел, сколько за последнее время.
С Яром таких проблем не было. Его воспитанием Оля занималась сама, таскала по развивающим центрам, и детский ад прошел мимо нас.
— Никит… — пробую найти компромисс, но уже понимаю, что под этим невинным ангельским взглядом проигрываю. — Ладно, только маме не говори. Один раз и не больше, — предупреждаю.
Довольно кивнув, Никитос, прикрыв от наслаждения глаза, слизывает с кончика варежки льдинку.
Мы с Олей далеки от «я-же-матерей-и-отцов». Не трясёмся за съеденные с пола крошки и не бежим промывать детям желудки, но с учетом последнего полугода не хочется лишний раз обсераться.
Беру Никиту за руку и увожу от наваленного в одну грязную кучу снега, откуда он черпал свое лакомство.
— Вы в садике песню про елочку учите? — отвлекаю.
— Нет, — мотает головой Ник. — Только пло лису.
— Про лису? Ну-ка спой.
— В лису уадилась ёлатька. В лису она уасла… — старательно тянет.
Ржу.
Ну как бы… да, не придерёшься!
— Пап, ну когда мама выйдет? — канючит за спиной Ярик.
Шумно выдыхаю, испустив изо рта облако пара.
Оборачиваюсь как раз в тот момент, когда двери в здание суда открываются.
На Оле короткая шуба. Замшевые сапоги до колена на высоком каблуке. Ее длинные волосы разметались по меховому воротнику, а красные губы… Пф-ф-ф-ф…
— Ольга Валерьевна! Ольга! — за ее спиной в дверях возникает незнакомый мужик в классическом пальто.
— Пап, вон мама! — оповещает Ярослав.
Ага.
Вижу.
Стискиваю челюсть.
Какой-то хрен хватает за локоть мою жену и разворачивает ее лицом к себе.
— Пап, а что это за дядя? — интересуется Ярик.
Я бы этому дяде…
Бросив строго-предупреждающий взгляд на ладонь удерживающего ее хрена, Оля что-то ему говорит.
— Сейчас узнаем. Давай руку, — протягиваю свою Ярославу и, таща за собой двоих детей, подхожу к жене и мужику. — Добрый вечер, — произношу, уничтожая хрена острым взглядом.
— Привет, мам! — бросается к Оле Яр. Никитос тоже к ней рвется, и я выпускаю его руку, позволяя нашим детям облепить мать со всех сторон настолько показательно, что мужик отпускает локоть моей жены и делает шаг назад.
— Евгений Андреевич, спасибо. Всего хорошего, — шелестит Оля, глядя то на хрена, то на меня. А у меня пар из ноздрей валит.
Отправив ладони от греха подальше в карманы куртки, сжимаю их в кулаки.
— Извините. До свидания, Ольга Валерьевна, — бормочет хрен и скрывается за входной дверью, откуда выполз.
Прикусив губу, Оля смотрит на меня.
Бля, да. Я ревную. Дымлюсь под курткой. Потому что она красивая вся такая, эти губы, на которых мужик залипал…
— Где шапка? — рявкаю как ревнивый осел, кивнув на Олькину макушку.
Пряча улыбку, Оля отвечает:
— В сумке.
— Надевай, — раздражённо бросаю и разворачиваюсь.
Иду к машине.
Бешусь.
Снег под ногами скрепит. Тоже бесит.
За спиной слышу шаги своих. Их голоса. Ярик пытается рассказать, как мы провели с ним день, перекрикивая поющего про лису Никитоса. Я вслушиваюсь, стараясь успокоиться, но меня замкнуло на этом хрене, который решил подкатить яйца к моей жене.
Рывком открываю заднюю дверь машины.
Ярослав запрыгивает в детское кресло самостоятельно, Нику помогаю, пока Оля забирается в салон и пристегивает ремень безопасности.
— … а потом папа купил наггетсы, — не закрывается рот у Яра, — и я макал их в кетчуп.
Твою мать.
— В смысле? — оборачивается Оля через плечо. Ловлю ее вопросительный взгляд, сражаясь с ремнями детского кресла Никиты. — Я не поняла, так вы что, пропустили английский? Баровски?! — Оля сверлит меня глазами, требуя объяснений.
— Ой! — Яр вжимает голову в плечи, сообразив, что сдал нас с потрохами.
Смотрю на него, качая головой.
Предатель.
Ну да, день чутка не по плану пошел. С утра после того, как отвез Олю в офис к Айматову, забрал детей от родителей. Следом закинул мелкого в сад, а у Ярика уже каникулы в школе начались, только занятия по английскому остались. В общем, мы забили на него и провели чисто мужицкий день вдвоем. Даже домой не заезжали. Потом забрали Никиту из сада и поехали за Олей.
— Баровски… — наседает на меня она.
Не буду я оправдываться! Я злой и ревнивый сейчас.
Закрыв заднюю дверь, оббегаю капот и запрыгиваю на водительское кресло.
Правую щеку печет. Оля смотрит. Игнорирую. Завожу движок.
— Это был мой клиент, — сообщает Оля тихо, пока, включив левый поворотник, пытаюсь вклиниться в поток на дороге. — Пригласил на ужин.
Убью.
— Нормально, — типа равнодушно киваю, выруливая на проспект. — А ты че?
— Даже не знаю… — издевательски тянет она.
Поворачиваюсь к ней. Хитро улыбается. В шапке, румяная, морозная.
Все равно убью.
— Ну не теряйся, — пожимаю плечом.
Руль стискиваю. Понимаю, что выводит из себя, а ведусь как влюблённый пацан, у которого девочку на дискотеке уводят.
— Думаешь? — провоцирует Оля.
Ага.
Сворачиваю на дублёр.
— Пап, а мы куда? — доносится голос Яра.
Братика вам делать. Или сестрёнку. Маме же вашей нечем заняться, как только всяким дядькам в классических штанишках нравится…
На периферии зрения замечаю, как Оля улыбается, когда паркую машину напротив подъезда родителей.
— Мы к бабушке? — непонимающе уточняет Ярослав. — Мам, почему мы опять приехали к бабушке?
Понятия не имею, что ему отвечает Оля, потому что выпрыгиваю из салона. Открываю заднюю дверь.
Никитос не возмущается, пока извлекаю его из детского кресла. Яр косится на меня, но в целом перспектива переночевать у любимых деда с бабой его не смущает, ведь там их облизывают по полной программе и высшему разряду. Другой вопрос, что с родителями я не договаривался. Не в курсе, были ли у них планы на этот вечер, но мои планы сейчас настолько грандиозные, что собираюсь побыть эгоистом. Мы не так часто пользуемся услугами моих родителей и в принципе стараемся не злоупотреблять их любовью к внукам, но сейчас чрезвычайный случай.
Пока Никитос разглядывает себя в зеркале лифта и улыбается своему отражению, Яр смотрит на меня исподлобья. Подмигиваю ему.
Выставив детей впереди себя, жму на звонок.
Мать открывает спустя пару секунд и на ее лице смесь удивления и радости.
— Вот, — киваю на пацанов, — слезно к вам просились, — придумываю на ходу.
Яр закатывает глаза, а потом, запрокинув голову, одаривает меня взглядом Оли. Тем самым, когда я несу очевидную чушь.
— Ну раз просились, проходите, мои сладкие пирожочки, — мать начинает суетиться и раздевать мелкого, а я под шумок сваливаю, прикрыв за собой входную дверь.
Выдохнув, срываюсь вниз по лестнице. Предвкушая еще одну ночь без сна, несусь по ступенькам, перепрыгивая через две, как обезумевший сайгак.
Я вернулся с турнира позавчера. Меня не было дома неделю, а прошлой ночью я дорвался до тела жены с лютым голодом.
Четыре года назад я завершил игровую карьеру, но не попрощался с футболом. После травмы девятилетней давности в составе команды «Д***» я провел четыре сезона, и они были не самыми удачными в моей спортивной карьере. Скорее они были спасительными для меня. Я смог доказать прежде всего самому себе, что я — живой, а не инвалид, перенёсший трепанацию черепа. Может, за четыре года игры я и не забил красивых голов, и моя скорость уже не была той, что до травм, но я видел в глазах парней из команды, что вернувшийся с того света Дмитрий Баровски — не пустой звук, не просто имя, а имя, которое останется в истории клуба на годы…
Сейчас я тренирую юношескую сборную и каким-то образом меня засосало на ТВ. Никогда бы не подумал, что однажды стану ведущим аналитической спортивной программы, но жизнь вообще удивительная штука — у нее ни рецептов, ни правил, ни планов.
Открываю водительскую дверь.
— Пакет забыл! — хохочет Оля.
— Бли-ин, — тяну страдальчески. В нем детские запасные вещи, любимые игрушки Никиты. Оцениваю ситуацию. Всё же снова подняться и занести пакет проще, чем потом выслушивать причитания матери и нытье сына.
Забираю пакет и несусь обратно в подъезд. Минуя лифт, проделываю тот же путь, что минутой раньше.
Мешкаю перед дверью.
Сейчас точно отхвачу от матери за «слезно просились». Ставлю пакет рядом с дверью, выжимаю звонок и пулей несусь к лестнице. Сбежав на этаж ниже, слышу, как дверь открывается, а следом голос матери:
— Вот засранец!
Поржав про себя, спускаюсь.
Замедляюсь на улице. Поднимаю голову к фонарю. Снежинки под ним как мотыльки кружатся. Свет из окон многоэтажки стелется по засыпанному плотным слоем снега двору.
Всё, надо выдохнуть. Разогнался.
Дышу морозным, колючим воздухом.
Ну кайф же.
Дверь машины со стороны Оли распахивается, а через секунду жена выбирается наружу.
Наблюдаю за ней, пока осторожно ступая по мокрому снегу, она подходит ко мне. В ее глазах отражается свет от фонаря. На ресницах снежинки. На красных дразнящих губах тоже, а в моих трусах знакомое шевеление.
Жена поднимает руки и обвивает мою шею. Своими тут же обнимаю ее за талию.
— Дмитрий Яныч, о чем задумались? — спрашивает хитро, слизнув несколько снежинок с преступно притягательных губ.
Любуюсь. Тем, с каким огнем она смотрит на меня каждый раз, когда остаёмся наедине даже спустя годы.
Я чертов счастливчик.
Притянув Олю ближе и вжав в себя, предлагаю:
— Не хочешь сходить куда-нибудь? В декрет, например…