Глава 8

Дмитрий

— … мы можем подать ходатайство на отвод, основываясь на личной заинтересованности Ольги Валерьевны в исходе дела и её предвзятости, — предлагает Володя. — Гнуть за нарушение норм адвокатской этики и…

— Не надо, — жестко обрубаю его.

Он прикусывает язык слету. Молчит, хоть и на его слащавой роже миллион вопросов, которые он хотел бы озвучить, если бы я разрешил.

Я молчу, а значит, не разрешаю. Уверен, в его заумной башке сейчас сбой микросхем — с хрена ли я все усложняю. Он годные вещи предлагает, а я палки в колеса.

Молчу, значит так надо. А нахуя — я еще сам не решил.

Лебедев косится на меня исподлобья, всматривается. Ищет признаки деменции?

Может, и найдет, я уже ни в чем не уверен. Три дня жестко дрейфую. Несет меня от берега к берегу. С того момента, как Володя назвал имя-отчество нового адвоката моей благоверной. А дальше как в тумане.

Оленька, блядь, Баровски.

Усмехаюсь про себя, но Лебедеву с каменной рожей поясняю:

— Без разницы, кто за Алину будет впрягаться, — стараюсь звучать убедительно, поскольку мне глубоко не насрать, и если уж обвинять кого-то в личном интересе, то только меня. С личным интересом я тоже пока не разобрался. Для чего, зачем. Просто так хочется. — Скорее бы покончить с этим дерьмом…

Под дерьмом я подразумеваю развод. От него также попахивает. Да и сезон у меня через две недели. Некогда потом будет во всем этом вариться.

— Я понял, — отзывается мой юрист. — Тогда работаем в штатном режиме?

— Ага, — отвечаю, морщась. Вытянув вперед левую ногу, растираю колено. Ноет, собака. Четыре года назад мне его штопали, но походу мениск снова мозги делает. — Володь, и соглашение о неразглашении подготовь, — поднимаю к нему лицо, — как для Алины делали, — уточняю.

Стоя у окна отельного номера, в котором третий месяц живу, Лебедев смотрит на меня и, блядь, улыбается. Непрошибаемый, пиздец. Всегда в одном расположении духа. Я, когда с ним познакомился, некоторое время считал, что у него лицевой нерв защемило, по итогу оказалось он просто сам по себе такой. Типа дружелюбный. Без понятия, может, оно и нормально в его деле — выглядеть дуриком, просто у меня практически каждый день перед глазами двадцать два мужика с напряженными рожами, поэтому мне странно, а так парень толковый. Фриковатый снаружи, но в целом меня в нём всё устраивает.

— Для Баровски Ольги Валерьевны?

Ага, блин, для пани Баровски.

— Для нее, — подтверждаю.

— Согласно кодексу профессиональной этики законодательно адвокатская тайна…

— Володь… — пресекаю душнилу.

Я знаю, что такое адвокатская тайна, знаю, что за ее утечку адвокат несет ответственность, но я не уверен, что Олюшка Валерьевна о ней когда-либо слышала.

— Сделаю, — лаконично рапортует Володя. За это его уважаю — всё строго по делу. Никаких лишних телодвижений. В душу не лезет. Нормальный у нас коннект. Я с ним полной грудью вздохнул — сам решаю когда и сколько раз мне помочиться сходить. Он третий год со мной работает, надеюсь, продолжим в том же духе.

Больше никаких агентов. Нахер… Я уже серьезно поднялся: от сперматозоида до капитана команды, могу себе позволить принимать решения самостоятельно.

Провожаю Лебедева спустя пятнадцать минут. Прошу его связаться с Олей и договориться о встрече с последующим предоставлением мне координат «где и когда».

Закрываю за Володей дверь.

Прихрамывая, волочусь на кухню. Нисколько сейчас от колена, сколько от каменных мышц. Икроножная вибрирует. Даже пружинит. Каждая связка в ногах натянута до предела.

Сегодня Каппола стегал нас на предсезонной тренировке как паршивых овец.

За дело, так что без претензий.

После того, как обосрались на товарищеском матче с командой, вышедшей из второго эшелона лиги, я тоже своим парням лещей наподдал. Хотя и с меня вчера тоже было толку мало. И если мужикам можно свалить на лето, то моя причина слишком противоречивая. Олюшка, блин, Баровски. С утра успевшая перебаламутить во мне всё, что можно. Поднять на поверхности то, что, казалось, уже забыто и прочно осело на дно. Но говно же не тонет. И у меня оно всплыло сразу, как только увидел: чувство вины, перемеженное с желанием придушить, обида, присовокупленная к разочарованию. Обида… Тут смешно. Взрослый мужик, а всё туда же. На обиженных куй кладут, но меня, судя по всему, это мало волнует.

Примчался вчера утром как придурок. И опять же — на черта, зачем? Связи подключил, нашел в какой гостинице она остановилась. Просто узнать — как дела? Просто еще раз полюбоваться, пока не успела сбежать, как семь лет назад? Может, и так, я ж говорю, шатает меня от берега к берегу.

По итогу, парни с Балтики, доселе не игравшие в вышке, раскатали нас со счетом три-ноль, как сопляков. Диво, мать твою, дивное. Так что тренер Каппола не без причины с нами жестил. Да и без проигрыша он у нас психованный. Чистокровный итальянец. Он с нами четвертый год нянчится, но русский так и не осилил. Зато выражением «блядь, долбоебы!» — овладел за три дня. В принципе, нам с парнями этого достаточно. Кратко, ёмко, по делу.

Прохрустев шеей, осматриваюсь. Где-то бросил мазь для колена, а где — не найду.

Номер у меня понтовый. Апартаменты. С собственной кухней. Я готовить люблю, но за последнее нездоровое время делал это от силы пару раз.

Я, как с квартиры, где мы жили с Алиной, со шмотками съехал, сразу в отель переместился. Думал, на недельку, а вышло, что вышло. Хату снимать смысла нет. В конце августа начнется сезон, по большой части обитать я буду на тренировочной базе и в гостиницах на выездных матчах.

Не найдя мазь, беру бутылку с водой. Ржу. Это как в анекдоте про двух эстонцев с похмелья. Просыпаются, у обоих башки с бодуна гудят, во рту сушняк. Один другому говорит: «Возьми деньги, сходи воды купи». Тот уходит. Через полчаса возвращается и говорит: «Воды не было, я тебе печеньки купил».

Так и я.

Забуриваю в гостиную.

Маятно. Тут посидел, там посидел. Так и дрейфую. Три дня места себе не нахожу.

Заваливаюсь на диван. Врубаю «Матч». Смотрю в плазму, а вижу её.

Оленька… Баровски. С глазами чистыми-чистыми, а в руке за спиной нож…