ГЛАВА 57

Вера

— Хорошо, что ты одумалась, Вера, — сказала мама, расправляя фатиновую белую юбку. — Это платье, конечно, не похоже на то, что мы мерили в том салоне, сегодня утром. Но зато смотри, как дешево!

— Оно из свадебного секонд-хэнда, мама.

— Ну да, и что? Один раз надеть, не понимаю, зачем в долги ради платья влезать? Если это возьмем, то еще и на мясную нарезку к столу останется. А то отец нам мало денег дал…

Смотрю в зеркало. Мама суетится вокруг кремового платья, которое мне велико. Деньги на это платье выделил мой отец, а Юра оплатил вечеринку после застолья дома.

Все предопределено.

А я ничего не чувствую.

Выхожу из магазина, где запах старого фатина перемешан с нафталином и вонючками от моли. Где-то на втором этаже Юра со своими родителями примеряет такой же костюм с чужого плеча. Наша свадьба вся проходит под девизом «Зачем лишний раз тратиться?»

Родители Юры думают, что я все-таки залетела от их сына, чтобы он наконец-то женился на мне, поэтому мы так и торопимся, но все люди культурные и вслух об этом никто не говорит.

Все прошлые вечера под предварительно пожаренную с лучком карточешку, да под холодную стопку водку Юра соглашается с моей мамой абсолютно во всем. А мама выразительно смотрит на меня с видом победительницы. Она называет это «учись женской мудрости, Вера, пока я жива».

Мама очень обрадовалась тому, что мой хахаль меня бросил. Она поняла это по моему виду в ту ночь, когда я все-таки добралась до дома, удивительно, что целой и невредимой. Меня трясло, я продрогла до костей и слезы сами собой лились в три ручья. Сложно было не понять, что произошло.

Юра даже не поинтересовался, где я и что со мной, когда я сначала задержалась, и после, когда мама в ту ночь постелила мне рядом с собой и сказала ему, что просто я перебрала на встрече с подружками и, возможно, буду блевать всю ночь.

Я прорыдала всю ночь. И весь следующий день. Слезы просто лились из глаз, а потом высохли, но для меня ничего не изменилось. Чувств не было.

Одной из ночей рука Юры легла мне на бедро.

— Верунчик, а я скучал.

— У меня месячные, Юра.

Я не врала, а к тому же у нас был полный дом родственников, а стены — картонными. Сразу после нашей свадьбы, они все разъедутся, и мы останемся одни.

Что я буду делать тогда?…

Мне бы испугаться, одуматься, но чувств больше не было. Мыслей тоже. Ни цветов, ни запахов, ни вкуса.

Ничего. Больше. Не было.

Часто мне казалось, что меня и самой нет, особенно когда на крохотной кухне вызванные из соседнего города свекор, свекровь и моя мама обсуждали детали свадьбы.

Моей долгожданной свадьбы.

А мне было плевать.

— Поздравляю! Горько!

Сколько дней прошло? Не знаю.

Уворачиваюсь от Юры, и губами он касается моей щеки. В пятый раз за вечер.

Мы снова на кухне и нет никакой разницы, только на мне свадебное платье с чужого плеча и мама постоянно шепчет на ухо о том, чтобы я была аккуратно, не заляпала юбку, а то на химчистку денег нет, а сдавать его уже завтра утром.

Мама предпочитает не замечать, что эти опасения беспочвенны. Я сижу перед пустой тарелкой.

— Горько! — самозабвенно вопит свекор и осушает рюмочку наливки.

— Что-то ты бледненькая, Вера, — волнуется свекровь.

По тому, что мне кусок в горло не лезет, она уже полностью уверена, что это токсикоз и внуки на подходе.

— Переволновалась, — отвечает за меня мама. — Шутка ли! Такое долгожданное событие! Еще наливочки?

Свекор подставляет опустевшую рюмку и тут же ее опрокидывает в себя под неодобрительный взгляд супруги.

Через час к нам в квартиру вихрем врывается Зоя с девчонками. Мама все еще пытается уговорить меня снять платье, чтобы не порвать его, но девочки быстро меня уводят. Я остаюсь в чужом платье, на чужой свадьбе, потому что по ощущениям эта свадьба даже больше моей мамы, чем моя.

Подружки заваливаются вместе со мной в первое такси, а во второе садятся мальчики, однокашники Юры. Мы начинаем пить шампанское прямо в машине, еще по дороге в ночной клуб.

Я быстро пьянею, а из еды у нас с собой только «Рафаелла». В клуб нас пропускают без очереди. Девочки, которым моя мама всю плешь проела, со смехом несут мою юбку, спасая подол от грязных луж.

Мы поднимаемся на второй этаж, в вип-ложу, где мне опять наливают шампанское, уже за счет заведения. По ушам бьет ритмичная музыка, когда нам присоединяются опоздавшие мальчики. Они же достают из пакетов из супермаркета алкоголь покрепче, а после прячут под столом.

В какой-то момент Юра оказывается рядом со мной на диване. Его рука теряется в складках моей юбки и я чувствую, как деревянными пальцами он обводит белые кружева на бедре.

— Сегодня мои родители уйдут к твоей тетке, — шепчет он. — Первая брачная ночь все-таки.

Шампанское и «рафаэлки» тут же просятся наружу.

Я вскакиваю, как ужаленная, и бегу по лестнице вниз, через танцпол, сбивая кого-то с ног и путаясь в проклятой юбке. Чувствую чей-то взгляд, но их и так много: невеста всегда в центре внимания.

Настигаю туалет, перегибаюсь к раковине. Ничего. Только сердце колотится, как затравленное.

Лучше бы мне вообще умереть раньше, чем наступит эта первая брачная ночь.

Кажется, я впервые понимаю, во что вляпалась. Остатки здравомыслия орут о том, что надо трезветь и браться за ум. Пора выгнать этого мужчину из своей жизни, потому что и так все уже слишком далеко зашло. И если ничего не помогает, то надо тянуть себя за волосы из этого болота. Ведь я уже знаю разницу.

Руки трясутся, мокрая из-за брызг мраморная раковина скользит под пальцами. Тянусь к крану с холодной водой. Полоскаю рот.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Поднимаю глаза.

И встречаюсь с худшим кошмаром наяву.

Позади меня стоит Марк.

Я бросилась к дверям, но Марк успел первым. Щелчок замка показался таким же громким, как выстрел. Я оказалась в ловушке.

Только две раковины в куске мраморе справа от меня и дверь, ведущая к туалетным кабинкам. Можно попробовать убежать туда, закрыться от него хлипкой дверью, но не думаю, что она его остановит.

Спиной вжалась в холодную стену. Марк надвигался на меня медленно и неумолимо, как потемневшая штормовая волна. Дыхание хрипами царапало горло. Способность говорить атрофировалась.

Марк бесцеремонно наступил на подол моего платья, вжимаясь в меня всем телом. Меня тут же обдало перегаром. Уникальный запах сандала на его коже исчез под напором алкоголя. Глаза были красными, припухшими, а зрачки — расширенными.

Я дернулась всем телом, когда он очертил линию скул и от моего лица двинулся ниже. Отвернулась, не в силах выдержать тяжелый темный взгляд. Перестала дышать, когда рука, скользнув по груди, остановилась на талии.

— Вера-а-а… — выдохнул он. — Посмотри на меня.

Боль внутри меня взорвалась, как начиненная шрапнелью граната. Слишком больно. Слишком остро.

И вместо того, чтобы подчиниться, я, наоборот, закрыла глаза.

Марк зарычал и вжал меня своим телом в стену.

— Вера!

Закряхтел старый фатин на юбке. Марк стоял на подоле, и при этом почему-то, впившись ладонями в мою талию, приподнимал меня над землей.

Из-за кислых паров перегара снова накатила тошнота. Я стала вырываться, чтобы хотя бы добраться до раковины, но Марк воспринял это как бегство от него. А поэтому сильнее вцепился в меня, еще увереннее вжал в твердый кафель, касаясь меня своими бедрами.

Нагнулся и зачем-то провел носом по моей шее.

— Не оставляй меня, Вера… — пробормотал он, обдавая жарким дыханием ключицы. — Я виноват, что не рассказал тебе всего…

Нелогичное удовольствие, которое растекалось по телу от его ласк, снова превратилось в то удушливое чернильное пятно, центром которого была глубоко беременная женщина.

Я хотела о многом сказать ему, но мысли путались. Алкоголь сделал свое дело, язык стал неповоротливым, а речь неразборчивой, хотя обрывки фраз крутились в моей голове, как песни на быстрой перемотке. Я за ними не поспевала. Еще и потому что руки Марка уже скользили по моим бедрам, а язык выводил восьмерки на плече.

Мы оба были пьяны. Это факт.

И мы больше никогда не будем вместе. Это второй факт.

Я выдохнула, откидывая голову назад, затылком больно ударяясь о стену. Горячие губы Марка жалили подбородок и мои щеки. Он не лез ко мне с поцелуями, и на том спасибо.

Вдруг приподнял меня за ягодицы и подсадил на себя, заставляя обвиться вокруг его тела руками и ногами. Юбка путалась и снова рвалась. Вообще звук рвущейся ткани стал лейтмотивом этого странного прощания. Стал символом. Вместе с тканью рвались и те тонкие ниточки, которыми я привязала себя к нему. В последний раз. В последний раз, потому что я не могу ему противостоять, но больше никогда. У него другая жизнь. Совсем иная, и, наверное, той женщине он тоже говорил, что никогда не исправится и не перестанет спать с другими женщинами. Только об этом он никогда не врал мне.

Мысль о том, что скоро у Марка будет семья, вышибла остатки здравомыслия. Проехалась товарным поездом, впечатывая и размазывая осознанием, что зря я, наверное, осуждала других и смотрела на них свысока, когда они запирались с мужчинами в туалетах, подсобках или еще где. Ведь в определенных условиях я оказалась такой же. Ничем не лучше.

Все шлюхи. Марк прав.

Я вышла замуж несколько часов назад. А теперь другой мужчина отводит мои трусики в сторону, чтобы трахнуть в туалете клуба.

Марк не стал заморачиваться с прелюдией. Никакой ласки, никакой нежности. Это потребность действовать здесь и сейчас, потребность получить свое и отдать ему себя. Теперь я знаю больше. Теперь не я буду стоять по ту сторону двери с квадратными глазами, как в аэропорту. Теперь я буду той, кто выйдет из туалета со странным блеском в глазах и ярким румянцем на щеках.

Как все изменилось для хорошей девочки Веры…

А Марк даже не был принцем, все это время Марк был и по-прежнему остается Чудовищем.

Разом, и он весь во мне, и это лучшее из того, что я испытывала в своей жизни. Меня душат слезы восторга и жалости к самой себе. Надо же было быть такой дурой, чтобы еще и влюбиться в него. Отдать сердце тому, кто действительно не верит и не испытывает чувства.

— Вера… Вера..

Мое имя. С каждым толчком он шепчет мое имя, как будто старается не забыть, кого он трахает на этот раз. Я вздрагиваю от сильных глубоких ударов, и мне охренеть, как хорошо. Я еще не делала это стоя, когда меня держат на весу. И в то же время мне охренеть, как больно, потому что с каждым толчком Марка, с каждым произнесенным моим именем конец все ближе. Точка невозврата давно пройдена. И теперь мы замерли в шаге от финала. Никогда не знала, что такое прощальный секс, а теперь знаю и это. Теперь я знаю слишком много.

Марк очень тяжело дышит. Он делает несколько коротких шагов из-за спущенных на щиколотки штанов и усаживает меня на край мраморной столешницы возле раковин.

Ребра. Я вспоминаю про его больные ребра и думаю о том, что этот безумец только что сделал себе еще хуже, когда решил, что может сделать это, держа меня на руках.

Марк все еще во мне. Он не может даже нормально вздохнуть, только цепляется руками за мои плечи, талию. И в то же время он не может не двигаться.

Он едва уловимо качнул бедрами, и меня выгнуло от удовольствия. Узких губ коснулась самодовольная улыбка. Гордиться, что даже в таком состоянии он все еще хорош.

Теперь он двигается медленно, размеренными движениями, как и просил доктор. И я улавливаю отголоски этих же мыслей в блеске полуприкрытых глазах Марка, когда он смотрит на меня.

Эти медленные движения подводят меня к краю, а после доводят до пика мягкие поглаживания большим пальцем.

Марк протиснул руку между нашими телами, и он с жадностью смотрит мне в лицо, когда я кончаю под ним, вздрагивая всем телом.

Мерзавец улыбается. Впивается в бедра руками и тремя сильными ударами финиширует следом.

— Пойдем со мной, Вера, — шепчет он, касаясь моего лба своим. — Пойдем со мной.

Однажды я уже послушала его, а потом узнала, что он спал с другой. Однажды я даже сама приехала к нему, а после узнала, что он опять соврал.

Больше я не намерена ставить запятую. В этот вечер я ставлю точку.

Качаю головой и отталкиваю его от себя, упираясь ладонями в грудь. Целюсь в ребра, потому что иначе никогда не убегу.

Марк отшатывается и кривится.

— Вера?…

Кажется, сегодня он не знает других слов.

Спрыгиваю со столешницы, и краем глаза вижу, что в равнодушном зеркале отражается всего лишь очередная шлюха-невеста. И мерзавец, у которого стоит только на них.

На нетвердых ногах иду к двери и сама поворачиваю замок. Марк все еще держится за ребра и пытается сделать вздох. Я не рассчитала силу удара.

За распахнутой дверью женского туалета, предсказуемо, уже собралась целая толпа. Среди негодующих девушек замечаю Зою. При виде меня и мужчины за моей спиной в женском туалете у нее глаза становятся квадратными.

Ближе всех ко мне стоит администратор клуба в брючном костюме. Она хмурится при виде меня и меняется в лице при виде Марка, который, едва передвигая ноги, пытается меня нагнать.

— Твою мать, Марк! — рычит администратор. — Какого черта?!

— Потом, Оля, — хрипит он, но я уже далеко.

— Вера! — ахает Зоя, которую я тащу за руку прочь, — Скажи, что мне показалось?

— Мне плохо, — отвечаю я, — я блевала все это время, он просто сделал так, чтобы я успела привести себя в порядок, и поэтому закрыл дверь. Зоя, я хочу домой.

— Твое платье, Вера! — ахают другие подружки.

— Вера хочет домой, — говорит им вместо меня Зоя.

— Вернучик, а как же потанцевать с женихом? — масляный голос Юры возвращает меня с небес на землю.

Здесь все. Они меня искали, а я…

Вижу, как Марк пробирается сквозь толпу людей, и при виде Юры его глаза сужаются.

Разворачиваюсь и сама бегу на выход из клуба. Все равно, несмотря на голоса, шум и музыку, слышу то, от чего внутренности скручивает узлом.

— Мои поздравления, — цедит Марк сквозь зубы.

А после только женский визг и крики:

— Мужчина, что вы делаете?!

— Мужчина, остановитесь! Ему же больно!

— Юра! Юра! Наших бьют!

Музыка резко прерывается, и под крики и звон битой посуды на улице меня таки выворачивает наизнанку.

*****

— Чай или кофе?

Смотрю на заспанную продавщицу в больничном кафетерии и не понимаю ее слов. Я стою перед ней, и она ждет, когда я сделаю заказ.

— Девушка, вы здесь вообще-то не одна. Чай будете или кофе?

— Вера, Вера!

Оборачиваюсь на крик. Родители Юры бегут мне навстречу. Моя мама с трудом поспевает за ними. При виде того, что стало с платьем после драки, свидания в туалете и бега через танцпол, мама бледнеет, потом ее лицо краснеет от едва сдерживаемого гнева.

Веду их в палату к Юре, хотя они засыпают меня вопросами, я отделываюсь всего лишь кивками. Юра поворачивает к нам свою голову. Выглядит он действительно ужасно.

Раньше, чем он скажет хоть слово, я произношу первой:

— Мне жаль, что так вышло. А еще мне жаль, что я все-таки вышла за тебя.

Стягиваю кольцо с пальца.

— Верунчик… — шепчет мама. — Это все нервы, Верунчик. Пойдем, я тебе валерьяночки попрошу.

Не смотрю на нее, смотрю на свекра и свекровь, чье лицо меняется буквально на глазах. Я могу ее понять. Такую, как я, я бы выгнала взашей.

— Простите, что не сделала этого раньше.

— Ах ты, прошмандовка! — несется мне в след.

Я выхожу из палаты.

— Подождите, постойте, я все выясню, я верну… Верунчик! Вера!

Предсказуемо, что Юра даже не сказал ни слова. Мне следовало решиться раньше, чем я рухнула на самое дно, но лучше поздно, чем никогда.

Мама хватает меня за руку и больно дергает на себя. Резко разворачиваюсь к ней и, наконец, выговариваю все. И за детство, когда «мама знает лучше», и за юношество, когда «маму надо слушать, мама плохого не посоветует». За всю жизнь, в которой я приняла не так-то много самостоятельных решений, но они — мои, а не чужие. Потому что и жизнь моя. И теперь я не намерена позволять никому управлять ею так, как хочется кому-то другому.

Я больше не буду той, кто не может сделать выбор в самолете между курицей и рыбой, не буду доедать все, потому что «мама старалась, готовила, разве ты не любишь маму?», не буду выбирать тех мужчин, которым плевать на мои желания и чувства. И не позволю, никому больше не позволю решать за меня, с кем жить и за кого выходить замуж. Пусть я сто раз ошибусь, пусть набью шишки, но они будут мои. Мои ошибки — и мне за них отвечать.

Мама стоит бледная и шокированная.

— Люди же смотрят… Вера, хватит.

С меня действительно хватит. Всего этого хватит. Я не хочу быть марионеткой. И хочу жить полной жизнью.

— Что скажут родители Юры?! Вера, одумайся!

Ничего хорошего они не скажут, а жить с их сыном только, чтобы не ставить их в неудобное положение, я не буду.

— Думаешь, ты своему хахалю нужна?! — несется в спину. — Ты еще прибежишь! Приползешь к Юрочке, умоляя простить тебя!..

Опять. Ничего нового от людей, которые привыкли тобой помыкать, услышать невозможно. Те же слова, что Юра бросил мне вслед, когда я вытаскивала из квартиры чемодан, направляясь в аэропорт.

И ведь он был прав. Я действительно прибежала к нему, плевать почему, из-за шока или страха, но прибежала. И если сделаю это снова, если сейчас не уйду навсегда, то значит, позволю, чтобы об меня ноги вытирали.

— Вера! Стой, Вера!.. Ох, сердце прихватило, неблагодарная…

Иду, не останавливаясь. На меня смотрят и оборачиваются. Я все еще в платье невесты с изорванным и грязным подолом, с подтеками туши под глазами. Без верхней одежды и с голыми плечами, но плевать, я ухожу.