Глава 41

Приветственная речь профессора Фэрклаф завершилась обычным призывом: «Я прошу вас проявить щедрость, ведь жуки, по всем объективным показателям, намного важнее каждого из нас». Знаете, такие высказывания были очень в ее духе, и мне хотелось думать, что это была такая особая фишка НАВОЗЖа. Сами подумайте, на каком еще респектабельном благотворительном вечере вам в лицо скажут, что вы значите меньше, чем насекомое? Она сошла со сцены под вежливые жидкие аплодисменты, а затем ее место заняли приглашенные Ризом Джонсом Боуэном дядя Алан и Скенфритский мужской хор, которые начали исполнять на валлийском языке какую-то задушевную песню о… я не понял, о чем они пели, так как не говорил по-валлийски.

– Итак, – сказал я, наклоняясь к Оливеру, – у нас есть где-то от получаса до часа, чтобы пообщаться с гостями перед обедом. Главное, не показывать, что ты хочешь забрать у них деньги, и тогда они спокойно и без переживаний в конце концов сами тебе их отдадут.

Оливер нахмурился.

– Боюсь, что не обладаю необходимыми для этого навыками. Но если ты не против, я буду просто стоять рядом с респектабельным видом.

– Да, и если ты время от времени будешь поддерживать беседу на разные темы, популярные у среднего класса, это тоже будет здорово.

– Что-то вроде «Не приходилось ли вам в последнее время пробовать хорошее киноа»?

– Идеально. Только не с таким сарказмом.

Мы пошли к гостям, в основном обмениваясь репликами в духе: «Здравствуйте, как хорошо, что вы пришли, как ваш бизнес/дети/книга/лошади?», но некоторые останавливались и изъявляли желание продолжить разговор, и вот тогда я представлял им своего абсолютно адекватного и просто чудесного нового парня. У нас все равно собралось достаточно участников, даже при том, что пара спонсоров, скажем так, наиболее традиционалистских взглядов, не смогли прийти. Зато пришли новые люди, включая Бена и Софи, и большинство старых, несмотря на опасения насчет моих сомнительных ценностей, также пошли на попятную и решили посетить мероприятие, то ли благодаря тому, что план Алекса так хорошо сработал, то ли они с самого начала были кусками дерьма, а тот случай просто дал им возможность проявить себя. Однако я был даже в чем-то благодарен этим придуркам.

– Адам, – воскликнул я добродушным тоном. – Тамара! Как я рад, что вы смогли прийти. Вы оба потрясающе выглядите.

Адам кивнул, демонстрируя свою признательность.

– Спасибо. Между прочим, мой костюм из черного бамбука.

– А это, – добавила Тамара, показывая на свою до безобразия роскошную тунику из золотого шелка, – от одного из моих любимых дизайнеров. Она совсем недавно в этом бизнесе, и, возможно, вы про нее ничего не слышали, но она организовала социальное предприятие и продает товары, сделанные в Африке. Работает с ремесленниками, которые специализируются на народных промыслах.

Я одарил ее своей самой ослепительной улыбкой.

– О, это в вашем духе!

– Что ж, – глядя на Адама, даже сложно было себе представить, что когда-то он работал инвестиционным банкиром, – вы ведь знаете, что мы с Тамарой искренне верим в наши принципы.

– О, кстати, – заметил я, – совсем забыл представить вам моего партнера. Оливер, это Адам и Тамара Кларк. Адам и Тамара, это Оливер Блэквуд.

Далее последовали рукопожатия, воздушные поцелуи и намасте от супругов Кларков.

– Очень рад с вами познакомиться, – сказал Оливер с невозмутимым видом. – Ведь это вам принадлежит сеть «Гая», не так ли?

Оба тут же радостно засияли, как экологически чистые рождественские елки.

– Да, – взгляд Тамары стал намного мягче, – в последние пять лет эта сеть стала всей нашей жизнью.

Адам снова кивнул.

– Наша миссия – внести морально-этические ценности в сферу производства продуктов быстрого приготовления.

Я сжал руку Оливера, пытаясь просигнализировать, что едва сдерживаю смех. В ответ он сжал мою руку, показывая, что все понял.

– Это весьма похвально, – проговорил Оливер, – особенно если принимать во внимание, что многие владельцы бизнеса в этой отрасли не имеют никаких морально-этических ценностей.

– Я знаю, – абсолютно искренне ответила Тамара. – Это ужасно.

Адам был на удивление рассеянным, хотя речь шла об их бизнесе, который был делом их жизни и любимой темой для бесед. Потом я заметил, что он не сводил взгляда с моей руки, которая все еще сжимала руку Оливера. И знаете, это вызвало у меня некоторые затруднения. Потому что, с одной стороны, я должен был сделать все, чтобы этим людям здесь было комфортно, ведь в этом заключалась моя работа. Но, с другой… да пошли они куда подальше! Последние пару недель я прыгал на задних лапках, чтобы ублажить всех этих многочисленных Адамов Кларков, так что теперь имел полное законное право держать за руку моего парня – моего чудесного респектабельного и абсолютно благонадежного парня, и никто не мог у меня это право отнять. И если Адам и Тамара решат, что сегодня они вернутся домой со своей чековой книжкой, так как на вечере увидели двух парней, оказывающих друг другу небольшие знаки внимания, ну что ж, пусть потом объясняют это своим модным друзьям-левакам.

– Итак, – Адам наконец-то взял себя в руки, – Оливер, чем вы занимаетесь?

– Я – барристер.

– А в какой сфере? – поинтересовалась Тамара.

– Криминальной.

Адам отреагировал снисходительным смешком.

– Так вы из тех, кто отправляет за решетку невиновных или отпускает на свободу убийц?

– И то и другое, но по большей части я отношусь к категории тех, кто отпускает убийц, – ответил Оливер с безмятежной улыбкой. – Я бы хотел сказать, что деньги помогают мне заснуть по ночам, но на самом деле мне не так хорошо платят.

– Если вам понадобится восстановить душевный покой, – заметила Тамара с жаром, способным обуглить до костей, – я могу дать вам контакты чудесных йогов.

Прежде чем Оливер успел придумать, как ему отреагировать на это предложение, в разговор вмешался Адам:

– Я сам был в подобной ситуации. Только я работал в финансах, а не в юриспруденции. Но Тамара помогла мне найти правильную дорогу в жизни.

– Спасибо, – отозвался Оливер, изобразив на удивление искреннюю интонацию. – Я свяжусь с вами, если пойму, что готов на этот шаг.

Они одобрительно, хотя и немного высокомерно хмыкнули, затем похвалили меня за то, что я пригласил такой аутентичный валлийский мужской хор, и, наконец-то, оставили нас. Я бросил на Оливера извиняющийся взгляд, но не рискнул озвучить свои мысли, опасаясь, как бы кто-либо из гостей не услышал, как я осуждаю людей, собравшихся отдать мне большую сумму денег.

– Не переживай. – Он наклонился ко мне и зашептал на ухо, но сделал это так, чтобы его поведение не выглядело неприличным. – Если я смог притвориться, что уважаю судью Мэйхью, то уж смогу сделать вид, будто мне нравятся Кларки.

– Придется. Другого выхода нет.

– Ведь для этого я и пришел сюда.

Мда, почему все было так сложно и запутанно? Ведь он был прав – мой план заключался в том, чтобы привести сюда человека, который изобразил бы искреннюю заинтересованность во мне и в моих спонсорах. Но теперь, когда я видел все это в действии и когда на самом деле испытывал к нему сильные чувства, все это начало казаться мне… отвратительным.

– Ты выше этого.

– Выше чего, Люсьен? – Его глаза излучали мягкий свет, когда он смотрел на меня. – Выше того, чтобы быть вежливым с людьми, которые не вызывают у меня абсолютно никаких эмоций и которые пришли на мероприятие моего партнера?

– Ну… да.

Он легко коснулся губами моего лба, с трудом сдерживая улыбку.

– У меня для тебя новости. Как человек, который не рос в семье рок-легенды 80-х, я нахожу это… самой обычной жизнью. Все в порядке. Я рад, что сейчас здесь, рядом с тобой, а потом мы поедем домой и посмеемся над всем этим.

– Когда мы вернемся домой, – твердо заявил я ему, – у нас не будет времени для смеха. Ты даже не представляешь, как ты выглядишь в этих брю… вот черт! – К своему ужасу, я увидел, что доктор Фэрклаф общалась с какой-то гостьей. И такие разговоры никогда хорошо не заканчивались. Я схватил Оливера за локоть и проговорил: – Прости, но дело срочное. Надо идти.

Когда мы подошли поближе, стараясь не подавать вида, что собираемся осуществить вмешательство, я понял, что дело обстоит намного хуже, чем мне показалось вначале. Доктор Фэрклаф разговаривала, а точнее, выговаривала Кимберли Пиклз. Последние полтора года я старательно обрабатывал Кимберли Пиклз и ее жену и хорошо знал: проблема заключалась в том, что Кимберли плевать было на жуков, так как она считала, что ее нереально богатая супруга могла бы потратить свои деньги на куда более полезные вещи.

– …я не понимаю, то ли вы не хотите ничего знать, – говорила доктора Фэрклаф, – то ли просто невеж…

– Кимберли! – вмешался я. – Как я рад видеть вас! Кажется, вы не знакомы с моим партнером, Оливером Блэквудом? Оливер, это Кимберли Пиклз, возможно, ты знаешь ее по…

– Ах да, конечно, – заметил он. Я бы даже не сказал, что он перебил меня, скорее, легко и непринужденно вставил свою реплику: – Ваш недавний документальный мини-сериал о сексуальной эксплуатации детей был таким запоминающимся.

Она улыбнулась, но, увы, это нельзя было назвать улыбкой обезоруженного противника.

– Ах, спасибо. – Ее сильный эстуарный[74] говор еще лет десять назад точно закрыл бы ей дорогу на Би-би-си.

– А это мой босс, – сказал я, осторожно указывая на доктора Фэрклаф. – Доктор Амелия Фэрклаф.

– Я так рад с вами познакомиться. – Оливер не стал протягивать ей руку для рукопожатия, и подобная неучтивость была ему обычно не свойственна. Но, вероятно, он понял, что доктор Фэрклаф не обратит на это внимания и не сочтет нужным тратить время на бессмысленные социальные ритуалы. – Люсьен рассказывал мне о вашей монографии о жуках-стафилинидах.

Она смерила его… я бы сказал, своим самым пристальным взглядом, но, по правде говоря, ее взгляд всегда был в одинаковой степени пристальным.

– Неужели?

– Да. Но мне хотелось бы уточнить у вас некоторые моменты по поводу особенностей их взаимоотношений с колониями муравьев.

О боже. Неужели это и есть любовь?

– Я бы с радостью. – Никогда еще не видел у доктора Фэрклаф такого довольного лица, почти что счастливого. – Однако тема очень сложная, а здесь просто невозможно сосредоточиться.

Оливер заботливо отвел доктора Фэрклаф в сторону в поисках места, где они могли бы обсудить проблемы жуков-стафилинидов и колоний муравьев, оставив меня с чувством глубокой благодарности к нему и с надеждой, что мне удастся спасти положение с Кимберли Пиклз.

– Эта доктор Фэрклаф, – начала она, – та еще корова.

Я бы, конечно, использовал в адрес доктора Фэрклаф другое выражение, но понимал, что Кимберли хотела этим сказать.

– Боюсь, что ученые иногда бывают слишком зацикленными на своих интересах.

– Нет, это хрен знает что такое! Она и правда вбила себе в голову, будто жуки-навозники важнее людей?

Я улыбнулся с заговорщическим видом.

– Я мог бы сказать, что вы просто недостаточно хорошо ее знаете, но нет. Она совершенно искренна.

Кимберли не улыбнулась мне в ответ.

– И, по-вашему, это правильно? Что люди отдают свои деньги вам, а не на женский приют в Блэкхите или не на борьбу с детской смертностью в Центральной Африке?

На самом деле, в чем-то она была права. НАВОЗЖ нельзя было назвать крутым фондом, он не входил в списки наиболее эффективных благотворительных организаций, благодаря которым всякие чудаковатые математики-филантропы точно высчитывают, как наиболее эффективно пожертвовать деньги, чтобы каждый доллар спасал как можно больше жизней. Но это была моя работа, мое дело, за которое я готов был биться, а Кимберли Пиклз, насколько мне удалось ее изучить, нравились бойцы.

– Что ж, – ответил я, – если бы я работал на женский приют в Блэкхите, то наверняка нашлись бы люди, которые спросили бы меня, почему они должны давать деньги мне, а не на профилактику малярии или на комплекс мер по дегельминтизации. А если бы я работал в благотворительном фонде, пытающемся снизить детскую смертность в Центральной Африке, меня спросили бы, зачем посылать деньги за рубеж, когда у нас полно своих проблем.

Она немного расслабилась, но я понимал, что мои слова еще не до конца убедили ее.

– Но речь же идет о долбаных жуках-навозниках.

– Верно. – Я пожал плечами, показывая, что понимаю ее. – И хотя они действительно важны для экологии, я не притворяюсь, будто мы здесь занимаемся спасением мира. Мы даже не спасем Бедфордшир. Но ваша супруга вряд ли останется в ближайшее время без денег, к тому же ей явно нравится тратить их на всякие маленькие глупости.

– Она обожает потешаться над вами, – призналась Кимберли.

– Да, как и подавляющее большинство наших спонсоров. Именно поэтому мы не меняем аббревиатуру нашего названия. Точнее, мы не меняем ее, потому что, по мнению доктора Фэрклаф, она наиболее точно и емко отражает суть нашей деятельности.

Кимберли не удержалась и загоготала, прямо как Адель.

– Ну хорошо, только скажите вашему боссу, чтобы она перестала оскорблять жен ваших спонсоров.

– Прошу прощения, но кто тут оскорбил мою жену?

Чарли Льюис возникла перед нами на редкость в неподходящий момент. Я познакомился с ней благодаря Джеймсам Ройс-Ройсам, так как она непродолжительное время работала с одним из них в каком-то ужасном инвестиционном банке, где занималась ужасно сложными расчетами с ужасно громадными суммами денег. Своей комплекцией она напоминала холодильник, носила прическу, как у Элвиса, и очки, как у Гарри Поттера. И в данный момент она, похоже, была чем-то рассержена на меня.

– Что ты, крошка. – Кимберли повернулась и поцеловала жену в щеку. – Просто профессор странно себя вела.

Чарли тяжело вздохнула.

– Ну вот, опять. Зачем ей вообще общаться с двуногими?

– Мне кажется, – предположил я, – она думает, что это ее обязанность, что от нее именно этого и ждут. И если вас это утешит, то мне доподлинно известно, что она этого терпеть не может.

– Возможно, я и не такая жуткая особа, как ты, Люк, но меня это не утешает.

– А меня – да, – усмехнулась Чарли. – Мне нравится думать, что люди, которые злят мою жену, ничтожные и жалкие.

Кимберли нежно шлепнула ее по руке.

– Может, хватит изображать из себя старообразного патриарха? И кстати, кто из нас сидит в офисе и целый день ворочает деньгами других людей вместе с кучкой кретинов, окончивших Оксфорд? А кто последние три месяца бегал за койотами в Центральной Америке, чтобы взять у них интервью?

– Да, но ты вернулась, и какая-то противная женщина нагрубила тебе на вечере.

– На вечере, куда ты меня затащила. Потому что ты все еще хочешь потратить свои деньги на жуков, которые едят навоз.

Я очень надеялся, что эта супружеская перебранка не станет началом серьезной ссоры, которая поставит под угрозу их брак, или, что было еще важнее, повредит моей работе и сбору пожертвований.

– Как представитель сообщества любителей жуков-навозоедов, – сказал я, – выражаю свою благодарность за то, что вы обе все-таки пришли.

Кимберли лишь махнула рукой.

– Я не переживаю, правда. И мне понравилось выступление мужского хора. В Бангоре тоже есть похожий хор, который работает с неблагополучными подростками.

Стало понятно, что, кажется, ситуация спасена. И, насколько я знал Кимберли, она была не из тех, кто станет препятствовать пожертвованиям только из-за того, что ее самолюбие было задето. Скорее напротив. К тому же они с Чарли специально выбирали разные независимые фонды и компании для благотворительных взносов. Однако у всего есть предел. И если твою жену оскорбляют прямо в лицо в самых лучших ее чувствах – очевидно, что это абсолютно недопустимо. Очевидно для всех, кроме доктора Фэрклаф.

– А теперь позвольте покинуть вас, – сказал я. – С удовольствием пообщаюсь с вами после обеда.

Чарли крепко пожала мне руку.

– Было бы чудесно. А если не получится, с удовольствием встречусь с вами за ланчем. И передайте мой горячий привет Джеймсу. В моей компании для него всегда найдется место.

– Непременно передам.

Я оставил их радостно препираться по поводу разных жизненных взглядов и пошел петлять между крупных спонсоров, пока не добрался до укромного уголка, куда доктор Фэрклаф умудрилась затащить Оливера. Насколько я мог судить, она по-прежнему рассказывала о взаимоотношениях между жуками-стафилинидами и колониями муравьев, и, хорошо зная ее, я не сомневался, что она говорила уже так минут десять без перерыва. Я сам несколько раз оказывался в положении Оливера, потому что доктор Фэрклаф просто не способна была понять, что далеко не все люди так же увлечены жуками, как она; однако в отличие от Оливера мне никогда не удавалось проявлять столько самообладания, такта и искренности.

Это было офигеть как очаровательно… просто сплошные эмодзи-сердечки. Я даже остановился на мгновение и залюбовался им.

А потом понял, что чем дольше буду тут стоять в любовном полузабытьи, тем дольше Оливеру придется слушать истории о жуках. И бросился ему на помощь.