Глава 39

– Яся, – позвал меня тихий голос.

Словно у черно-белой картинки моего сна кто-то включил звук.

– М, – нехотя шевельнула головой, но глаза открывать совсем не хотелось.

Не хотелось, вообще, ничего, кроме сна, который у меня и так всегда был в дефиците.

– Яся, – снова этот шепот в макушку. – Мы на пары опоздаем.

Распахнула глаза и сразу увидела журнальный столик.

Мы уснули в гостиной?! Я же помню, что под утро собиралась уйти в комнату. Видимо, дальше «собирательств» дело не пошло.

Спиной почувствовала уютное тепло Никиты и обнаружила его руку под своей головой.

Резко села, запуталась в пледе и едва не свалилась с края дивана.

– Аккуратнее, – хохотнул Никита, дернув за край пледа на себя, чтобы хоть как-то меня поймать.

– Который… сколько… какой сейчас час? – растеряно села, убрала с лица волосы и всеми силами старалась не встречаться с Никитой взглядом.

– Почти восемь утра, – пробормотал он сонно и с гримасой страдания и боли стал шевелить рукой, которая была под моей головой.

– Что с рукой? – придвинулась поближе и докоснулась до его пальцев. – Какие холодные. Это я так тебе руку отлежала?

– Нет, – Никита продолжал едва шевелить пальцами, пока на его руке выше запястья вздувались вены. – Она свисала с дивана и минут двадцать назад потеряла чувствительность.

– Почему ты меня двадцать минут назад не разбудил?

Хотелось шлепнуть его по лбу за глупое джентльменство.

– Я будил, но ты сказала еще пять минут. И так четыре раза.

А вот теперь захотелось дать по лбу себе.

– Прости, – виновато поджала губы. – Больно?

– Да нет, не больно. Просто такое ощущение, что тысячи блох под кожей прыгают.

– Это с меня, наверное, попадало, – попыталась я отшутиться и, кажется, получилось, раз Никита улыбнулся и даже сел рядом со мной на диване.

– Завтракаем и едем? – спросил он, повернув ко мне голову со взъерошенными волосами.

– Я всё приготовлю. Ты пока поотгоняй блох, – стянула с ног плед и накинула на голые плечи парня.

Оттягивая на ходу край толстовки к коленям и закатывая рукава, подошла к холодильнику. Достала пакет молока, на полке над плитой обнаружила коробку с овсяными хлопьями.

Что ж, значит на завтрак будет овсянка.

Движения мои выходили рваными, торопливыми и слишком нервными. Всему виной чувство неловкости и стыда.

Мы провели вместе ночь! Мы. Спали. В. Одной. Постели.

В какой момент я потеряла осторожность? Куда делось моё чувство самосохранения?

– Тебе помочь? – подпрыгнула от вопроса, разорвавшего мои панические мысли.

Никита встал с дивана и болтая рукой так, будто стряхивал ртутный градусник, подошёл к столу, что разделял нас.

– Нет. Это всего лишь каша.

– Как знаешь, – сел он за стол. – Кастрюли в нижнем ящике.

– Угу, – наклонилась, достала небольшую кастрюльку и зависла, не зная, как включить плиту. Нажала одну сенсорную кнопку, другую, но ничего не произошло.

Чёрт! Придется к нему обратиться, а значит, снова посмотреть в глаза, а это значит, – снова залиться стыдом и быть удушенной собственными страхами, которые сейчас мечутся в голове точно в такой же панике, что и я внешне.

Вдохнула поглубже, расправила плечи и повернулась к парню, старательно избегая контакта глаз.

– Помоги… пожалуйста, – с трудом выдавила слова.

Улыбнувшись уголком губ, Никита вышел из-за стола, обошёл его по дуге и приблизился ко мне. Нажал какой-то тумблер над плитой и только потом коснулся одной из кнопок самой плиты, запустив самую маленькую конфорку, которая почти мгновенно приняла алый цвет.

Поставила на нее кастрюлю, быстро залила молоко и приготовилась ждать, когда оно закипит.

– Ты меня боишься или стесняешься? – спросил Никита, который всё ещё стоял практически плечом к плечу со мной.

Утро начинается не с кофе, а с молчаливо-волнительного разглядывания закипающего молока в кастрюле, а мы, как две лягушки, что вот-вот «сварятся», но продолжают игнорировать сей факт.

– Я… – захлопнула рот. Прикрыв глаза, сокрушенно выдохнула. – Я просто не знаю, как себя вести после всего этого.

Открыла глаза и уставилась на ногти, под которыми усиленно ковыряла, чтобы сосредоточить внимание на чем угодно, только не на парне, что был совсем рядом и всё ещё совсем без футболки.

– Перестань, – Никита мягко разделил мои руки. Подхватил запястья своими пальцами и покачал ими в воздухе. – Ничего плохого или преступного не произошло. Мы лишь уснули на одном диване. Случайно.

– Всё равно неловко.

Знаю, что похожа сейчас на капризного ребенка с надутыми губами, но внутренние комплексы и страхи гораздо сильнее того рационального зерна, что пытается ростком пробиться через бетонную толщу этих качеств.

– Возможно, я сейчас сморожу глупость, но мне нравится такая твоя неловкость. Когда ты чувствуешь себя свободной от мнения окружающих.

– От мнения окружающих можно быть свободной только на унитазе. И то даже там следует быть потише, чтобы… Боже! – зажмурила глаза. – Что я несу?

– Истину, – тихо хохотнул Никита. – И вот такая дерзкая и прямолинейная Яся мне нравится больше всего.

– Не подмазывайся, – остановила взгляд на ласточке на его шее. – Я успокоюсь только тогда, когда догрызу себя до последней косточки.

– Ладно, грызи, – моих запястий он, всё же, не выпустил. – У тебя шрам на правом веке?

– Да, – голос, тронутый воспоминаниями, слегка дрогнул.

– Откуда он? Расскажешь?

– Помнишь, я рассказывала тебе про шутку отчима о том, что других детей находят в капусте, а меня нашли в коробке с уцененными товарами, куда меня положили из-за дефекта глаз?

– Помню, – голос Никиты приобрел стальные нотки.

– Так вот. Эту шутку он сказал на родительском собрании в конце четвертого класса. Тогда обсуждали вопрос выпускного, ну, и того, по сколько скидываться на него. Он там так пошутил, одноклассники услышали, приняли к сведению и на следующий день попытались починить мне карий, как они решили, перегоревший глаз гвоздем, который один мальчик нашел по пути в школу. Я сопротивлялась, и вот…

– И после всего ты поехала в тот город одна?

Ночью я рассказала Никите о том, где и ради чего пропадала несколько дней подряд.

– Я привыкла всё делать одна. Я никому не нужна и поэтому не вижу смысла…

– Мне нужна, – резко оборвал меня Никита.

Потянул за руки на себя так, чтобы я обняла его торс. Неумело, робко.

Неожиданно, его теплые губы накрыли веко, тронутое тонкой белой полоской шрама. Неосознанно вцепилась в его спину, боясь потерять точку опоры и связь с существующей реальностью.

– Не знаю как ты, – шепнул Никита, обняв меня крепко за плечи. – Но я хочу сжечь тот город вместе со всеми идиотами, которыми он полон.

Сквозь внезапно накрывший меня купол защищенности услышала, как зашипело «убежавшее» на плиту молоко.

– Пока мы рискуем сжечь только твою квартиру.

– Значит, обойдемся без овсянки, – Никита всё ещё обнимал меня крепко.

– Значит, обойдемся, – обняла в ответ крепче и я.