‍​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌ ‌ ​ ‌ ‌ ​ ​ ​ ‌ ‌ ​ ​ ‌ ‌ ​ ‌ ​ ‌ ​ ​ ​ ‌ ​ ‌ ‌‍ГЛАВА 24

Алиса

Я ехала домой и не понимала, что со мной происходит. Казалось, мой мир перевернулся. С одной стороны, сбылись все мои глупые, но самые заветные и сокровенные мечты. А с другой — для того чтобы моя мечта сбылась, мне нужно было пройти через ад. Глажу нежные лепестки лилий, закрываю глаза и вспоминаю, как сладко с Богданом. Как его голос окутывает меня, как он умеет любить, его руки и губы, и это так сладко. В такие моменты я забываю прошлое, не думаю о будущем, просто растворяюсь в моменте и отдаю всю себя тому, кого безумно любила и продолжаю любить. Любовь не имеет гордости, не помнит боли, она просто живёт глубоко внутри и заставляет тосковать по любимому.

Моя внутренняя маленькая глупая девочка захлебывается в эйфории, когда Богдан по-настоящему любит меня. Мне и сладко, и больно в этот момент. Душа просто разрывается, грудную клетку сдавливает и постоянно хочется рыдать. Не могу забыть его серые глубокие глаза. В них было столько настоящих чувств ко мне, столько искренности и любви, что невозможно было не поверить.

Сопротивляться его напору не было сил. Он столько отдал мне за эти дни, что, кажется, хватит на всю жизнь. Но мне до дрожи страшно вновь довериться моему Идолу. Я так хочу ему поверить, но внутри грызет чувство, что он опять поиграет со мной, как с куклой, наиграется и выкинет подыхать. Мне не даёт покоя образ Юлианы, которая смотрела на меня брезгливым взглядом, будто тысячу раз заставала у Богдана дома таких, как я… Может, так оно и было…

Выхожу из такси и иду домой. Прохожу в квартиру, запираюсь, переодеваюсь в теплую пижаму. Включаю чайник, ставлю цветы в воду и вынимаю из пакета лекарства, купленные Богданом. Смотрю на медикаменты, и хочется рыдать во весь голос. Зачем он так за мной? Зачем эта ласка, забота, близость. Зачем?! Ударяю рукой по столу, отбивая ладонь. Я же должна его ненавидеть, а на деле… по-прежнему отчаянно люблю. Дура!

Наливаю себе чаю, сажусь за стол, подпираю подбородок и долго смотрю в окно. Меня накрывает тоской и диким отчаянием. Очень хочется его любви, но я дико боюсь боли. Во второй раз я не выдержу.

Мой телефон звонит, смотрю на дисплей и вижу номер Адама. Странно, он не общался со мной с момента, как я уехала с дня рождения Нади. И я прекрасно его понимаю. Нельзя нам дружить. Парень хочет большего, а я не могу ничего ему дать. Не умею я никого любить, кроме Идола.

— Да, — все же отвечаю на звонок.

— Говорят, ты болеешь. Что с тобой? — расстроенно спрашивает парень.

— Да, я простыла, но через пару дней буду в строю.

— Ясно… — возникает пауза, чувствую, что он хочет ещё что-то сказать, но не решается, и мы молчим. — У тебя… — подбирает слова. — Все серьезно с этим… — не договаривает, но я прекрасно понимаю, о чем он.

А мне хочется придушить саму себя. Почему я не могла влюбиться вот в этого прекрасного парня? И просто беззаботно жить. Почему меня, дуру, угораздило полюбить того, кого любить нельзя? Ненавижу себя за это, но ничего поделать не могу.

— Я не знаю, — выдыхаю, честно отвечая.

— Понятно. — Может, тебе что-то нужно?

— Нет, спасибо, у меня все есть, — отказываюсь я. — Принимать от Адама помощь, значит, дать ему ложную надежду. Очень не хочется терять парня как друга, но по-другому нельзя.

— Ну ты звони, если я буду тебе нужен, — звучит обреченно, словно он выпрашивает последний шанс.

— Хорошо, — отвечаю, и Адам сбрасывает звонок.

Откладываю телефон и склоняя голову, прижимаюсь щекой к холодной поверхности стола. Я впадаю в странное состояние, когда мир концентрируется только на одном человеке. Стоит отпустить себя, довериться Богдану — и сразу станет легче, но мне жутко страшно.

* * *

Через пару дней я пришла в норму. Съездила в университет, набрала кучу заданий за пропущенные дни и заскочила в клуб, чтобы понять, работаю я там ещё или нет.

— Герман не в духе, — сообщает мне наш бармен, старательно натирая бокалы.

— Тогда мне, наверное, не стоит сегодня с ним говорить, — оглядываюсь наверх, но окна начальника плотно закрыты жалюзи.

— Ну, когда не стоит, то лучше не стоит, — усмехается Семка.

Сначала долго соображаю, о чем он. А когда до меня доходит смысл его шутки, перевешиваюсь через барную стойку и бью Семку по плечу.

— Да я пошутил, — смеётся парень. — Все же взрослые люди. А насчёт Германа — сама решай.

— Алиса! — оборачиваюсь и вижу Германа на лестнице. — Зайди ко мне!

— Вот и решилось, — шепчу я бармену и слезаю со стула.

Герман уходит в кабинет, а я медленно иду за ним. Я нарушила много правил. Интим с Богданом в вип-комнате, ушла со смены и не выходила на работу несколько дней. А главное — я не знаю, что наговорил Богдан, когда ездил за моими вещами.

В кабинете Германа сильно накурено, стоит марево дыма и пахнет алкоголем. Сам Герман, как всегда, собран и опрятен, только под глазами залегли темные круги, словно он не спал несколько дней.

— Проходи, Алиса, и дверь за собой закрой.

Делаю так, как он говорит, и присаживаюсь на край кресла.

— Герман Маркович, я болела последнюю неделю…

— Как сейчас себя чувствуешь? — хрипло спрашивает, словно тоже простыл.

— Спасибо, уже хорошо.

— Хорошо, когда хорошо, — невесело усмехается Герман.

— Герман Маркович, вы простите меня… Так вышло, — пытаюсь оправдаться.

Я даже не пытаюсь держаться за эту работу, хотя платят здесь хорошо. Герман изначально очень хорошо ко мне относился, и я пытаюсь оправдаться перед ним.

— Я все понимаю, Алиса, — мужчина поднимается с места, наливает себе виски, добавляет льда и оборачивается ко мне. — Хочешь выпить?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет, спасибо.

— А зря, я бы на твоём месте выпил, тебе не помешает расслабиться, — не понимаю, к чему он клонит, поэтому смотрю на мужчину вопросительно.

— Я уволена?

— Эмм, ну, скажем, так… — Герман усмехается, и мне совсем не нравится наш разговор. Мужчину словно подменили, раньше он внушал мне доверие, а сейчас я посматриваю на дверь в желании поскорей уйти. — Ты сама не захочешь работать у меня…

— Не понимаю, — сжимаю ручку сумки, начиная нервничать.

Герман идёт к двери и запирает ее на ключ. Меня сковывает паника, и я впадаю в ступор. Со мной такое часто бывает, когда страшно. Но только раньше я боялась змей и пауков, а сейчас взрослого мужчину.

— Не бойся, если будешь вести себя хорошо и делать все, что я говорю, неплохо проведешь время, и никто не пострадает. — Не могу сказать и слова. Хотя, наверное, нужно закричать во весь голос, привлечь к себе внимание. Оборачиваюсь к окну, понимая, что там много людей. — Комната с хорошей шумоизоляцией, — словно читая мои мысли, говорит Герман, наливает «Мартини» и протягивает мне.

— Что вам нужно? — сжимаюсь, чувствуя, как сильно стучит сердце и сдавливает грудную клетку. Мне физически плохо, не хватает воздуха от страха. Обнимаю себя руками в попытке оградиться от мужчины.

— Да не бойся ты так, выпей, — я тебя не трону. Поедешь за город, посидишь там в комфортном доме, подышишь воздухом. Проиграешь на камеру.

— Отпустите меня, пожалуйста, — пищу я, теряя голос, холодея от ужаса. Смотрю Герману в глаза и понимаю, что вообще ничего не понимаю в людях. Я тупая доверчивая дура, и постоянно за это расплачиваюсь. — Помогите! Помогите! — кричу, словно сумасшедшая, во весь голос. Соскакиваю с места и начинаю колотить в дверь. Герман хватает меня в охапку и зажимает рот рукой, и меня передергивает от его прикосновений.

— Тихо. Не вопи. Я ничего тебе не сделаю. Я не насильник, не маньяк и не убийца. Ты просто мой инструмент для достижения целей. Успокойся, делай все, что говорю, и тебя никто не обидит.

Он сажает меня назад на диван и разжимает рот, а я чувствую, как трясутся и немеют губы.

— Зачем я вам нужна? Ни у меня, ни у моих родителей ничего нет, — заикаясь, говорю я. Мне кажется, я сплю, и мне снится очень плохой сон. Сейчас я проснусь, и все будет хорошо.

— Все что нужно, мне даст Идол. А ты — моя страховка и его стимул. Я давно за вами наблюдаю.