Глава 7

Воздух на арене сгустился от напряжения, став плотным и вязким, как патока. Я чувствовала, как каждая клеточка моего тела, каждый натренированный мускул, каждый обостренный до предела нерв вибрирует в унисон с ревом многотысячной толпы. Трубный рев еще не успел стихнуть, отражаясь от каменных стен и возвращаясь искаженным эхом, а пестрая компания из девяти вражеских Претендентов уже сорвалась с места и ринулась в атаку. Они двигались слаженно, как стая опытных хищников, каждый знал свой маневр, свою цель, свою жертву.

Группу, что стояла ближе всех к воротам, снесли сразу же. Я увидела, как огромная львиная лапа — даже не сам топор, а именно лапа, — ударила в грудь странного шестирукого существа серого цвета и отбросила его метров на двадцать. Он пролетел по дуге, беспомощно размахивая всеми шестью конечностями, и рухнул на песок, подняв облако золотистой пыли, чтобы больше не подняться. Остальные из той группы сопротивлялись не дольше нескольких секунд, и я с холодным, отстраненным интересом отметила, что человек-лев старается не убивать Претендентов. Он вырубал их, оглушал, отбрасывал в сторону, но не добивал. А вот все остальные из его команды упивались своим могуществом и жестокостью с откровенным, почти чувственным наслаждением. Особенно выделялась та самая мускулистая женщина с глефой, которая с нескрываемым, садистским удовольствием ковыряла широким лезвием своего оружия в ранах умирающих, заставляя их кричать громче на потеху толпе.

Мы не рвались в бой первыми. И на то было несколько веских причин. Во-первых, из оружия у нас были только два моих клинка на троих, и этого катастрофически не хватало против ТАКИХ противников — это вам не полутупые твари с Изнанки, которые прут напролом, не ведая тактики. Во-вторых, я еще не до конца понимала расклад сил на этой арене, а бросаться в гущу схватки без разведки было бы чистым самоубийством. Серьезный воин в черных хитиновых доспехах и огромный зеленый огр, судя по всему, придерживались той же тактики, что и мы, — они не стали медлить ни секунды и напали первыми, но действовали расчетливо, согласованно. Остальные Претенденты, что находились в их компании, предприняли нерешительную, обреченную попытку обороны, но было видно невооруженным глазом, что воины из них никакие. Ящеры-противники, все трое, принялись заходить с разных сторон, растягивая удовольствие и откровенно играя на зрителей, которые неистово ревели, предвкушая кровавую развязку.

Я поняла, что дальше медлить нельзя. Или мы вступаем в бой сейчас, или через пару минут нас просто сомнут числом, и тогда уже ни Вонак, ни мои клинки нам не помогут.

— Пора, — коротко бросила я, и это слово прозвучало как спусковой крючок.

Не успела я выхватить второй клинок из ножен, как Вонак, не тратя времени на предупреждения, рванулся вперед. Его тело на бегу начало меняться, трансформироваться, перетекать из человеческой формы в звериную и это было зрелище, от которого у зрителей кровь застыла в жилах. Кости хрустели и перестраивались, мышцы вздувались буграми, кожа покрывалась густым серебристо-белым мехом с характерными темными пятнами. Через мгновение на арену выпрыгнул огромный снежный барс — метра три, если не три с половиной в холке, с мощными лапами, способными одним ударом переломить хребет взрослому быку, и с клыками длиной в мой предплечий.

Толпа взревела так, что у меня заложило уши. Тысячи глоток издали синхронный вопль восторга и ужаса, они пришли сюда за зрелищем и получали его сполна. Я краем глаза заметила, как на огромных пластинах-полотных, развешанных по периметру арены, крупным планом показывают оскаленную морду барса, его янтарные глаза, горящие яростью, его припавшее к земле тело, готовое к смертоносному прыжку.

Крикнув напоследок, что если нас сегодня убьют, то пусть всех этих чешуйчатых утопят в собственной крови, я рванулась в бой. Моей первой целью стали рептилоиды, окружившие группу людей и нелюдей, те самые трое с яркой боевой раскраской, что заходили с флангов. Не ожидавший подлого, стремительного нападения со спины, ящер с оранжевым окрасом первым рухнул на влажный от крови песок, сраженный точным ударом прямо в сердце — мой клинок вошел между чешуйками на спине, туда, где у всех позвоночных проходит позвоночная артерия. Оставшиеся двое, увидев, что не все Претенденты оказались столь же беспомощными, как предыдущая группа, мгновенно перестроились и перешли к более активным действиям, забыв о прежней игре на публику. А окруженные воины, воодушевившись неожиданной поддержкой, с удвоенной яростью перешли в наступление, благо численного перевеса у ящеров больше не было.

Я позволила себе лишь на долю секунды бросить быстрый взгляд через плечо, чтобы оценить общую картину боя. Бруно, вооруженный моим клинком, сражался бок о бок с огромным огром и воином в хитиновых доспехах, и эта троица представляла собой смертоносную, слаженную боевую единицу. Вонак — огромный, серебристый, стремительный, как молния, — сцепился со львом, и теперь два гигантских хищника катались по песку клубком из шерсти, когтей, зубов и ярости, поднимая тучи пыли и орошая песок кровью. А вот женщина-воин с глефой, судя по всему, решила, что я, отвлекшаяся на рептилоидов, представляю собой легкую добычу. Я увидела, как она, хищно оскалившись, развернулась и целенаправленно, как локомотив, поперла в мою сторону, и ее глаза горели предвкушением скорой и легкой победы.

Я не стала дожидаться, пока она приблизится. Рванувшись ей навстречу, я успела за мгновение до того, как широкое лезвие глефы должно было опуститься на мою голову. Мой клинок из стали Безымянных с диким, высекающим искры скрежетом врезался в наконечник глефы, и сила удара отдалась в руку такой болью, что я едва не выронила оружие. Эта женщина была чудовищно, нечеловечески сильна.

Наши взгляды встретились. Ее желтые, с вертикальным зрачком, полные лютой, концентрированной ненависти и презрения ко всему живому. Мои фиолетовые, с таким же вертикальным зрачком, полные холодного, почти радостного предвкушения. Давненько я не разминалась как следует. Давненько мне не попадался противник, который заставлял бы меня двигаться на пределе возможностей.

— Бруно, прикрой фланги! — крикнула я легату, мгновенно уходя в сторону от мощной подсечки, которую моя противница попыталась провести своей мускулистой ногой. Если бы этот удар достиг цели, он переломал бы мне кости, как сухие ветки.

Моя соперница зарычала — низко, утробно, как настоящая дикая кошка, почуявшая кровь, и бросилась на меня снова. На этот раз она атаковала серией быстрых, хлестких ударов, и ее глефа превратилась в размытую серебристую дугу, рассекающую воздух. Я отступала, уклонялась, уходила в сторону, блокировала и с каждым движением все лучше понимала ее стиль боя. Она брала силой и массой, каждый ее удар был смертелен, но она слишком быстро выматывалась, слишком сильно вкладывалась в каждое движение. Я кружила вокруг нее, как таранка вокруг неповоротливого ящера, весело улыбаясь самой себе и вслух высмеивая ее медлительность и предсказуемость. Женщина бесилась, злилась, ее удары становились все более хаотичными и размашистыми, и в ответ она сыпала на меня оскорблениями, причем, что интересно, на языке рептилоидов. Значит, она из местных. Или, по крайней мере, давно здесь.

Мне все больше и больше нравилось ее оружие. Глефа оказалась двусторонней. С одной стороны древка крепилось широкое, зловеще изогнутое лезвие около пятидесяти сантиметров длиной, с другой — более короткое, сантиметров двадцать, но не менее острое. Женщина владела этой глефой виртуозно, этого нельзя было отрицать даже в пылу боя. Она вращала ее, перехватывала, меняла хват, наносила удары с обеих сторон и приблизиться к ней вплотную, чтобы достать своим относительно коротким клинком, было практически невозможно. Нужно было срочно что-то придумать, какой-то нестандартный ход. Нужно было улучить момент, когда она откроется, и рискнуть.

Тяжеловато было прыгать вокруг этой разъяренной фурии, одновременно пытаясь краем глаза рассмотреть, что происходит на арене с остальными Претендентами. В один из таких моментов, когда мое внимание расфокусировалось лишь на какую-то долю секунды, я и получила тот самый удар. Женщина, оказавшаяся хитрее, чем я думала, сделала ложный замах сверху, а сама тем временем провела стремительную подсеку на нижнем уровне. Древко ее глефы с хрустом врезалось мне в ноги, сбивая опору, и я, беспомощно замахав руками в воздухе, полетела спиной на песок. Время для меня словно замедлилось, растянулось в бесконечную резину. Я видела, как она, торжествующе оскалившись, заносит глефу для последнего, смертельного удара, широкое лезвие было нацелено точно мне в грудь, туда, где бешено колотилось сердце. Единственное, что я успевала сделать в этом растянутом мгновении, выставить вперед руки и молиться, чтобы мои ладони выдержали.

Лезвие глефы пронзило мои ладони насквозь. Я почувствовала, как холодная сталь входит в плоть, раздвигает мышцы, скрежещет по костям, и выходит с тыльной стороны. Боль была чудовищной, ослепляющей, всепоглощающей — но лезвие остановилось. До моей груди, до сердца, ему оставалось каких-то жалких два сантиметра, не больше. Из моих пробитых ладоней хлынула кровь — темная, почти черная в свете арены, заливая мои рукава, мой жакет, песок подо мной. Но я была жива. И это было сейчас единственным, что имело значение.

Женщина надавила сильнее, пытаясь довершить начатое, продавить клинок сквозь мои руки до конца. Я закричала, но не от боли, нет, от ярости и напряжения, и уперлась ногами в песок, из последних сил удерживая ее глефу в своих пробитых ладонях. Мышцы на моих руках вздулись, сухожилия натянулись как струны, готовые вот-вот лопнуть, но я держала. Держала, потому что отпустить означало умереть.

— Араш! — услышала я отчаянный крик Бруно где-то слева, но не могла повернуться, не могла отвлечься ни на долю секунды.

Я сделала единственное, что могла сделать в этой безвыходной, казалось бы, ситуации. Резко, одним рывком, подавшись всем телом вперед, я провернула пронзенные ладони вокруг лезвия, высвобождая их из стального капкана. Боль была такой, что перед глазами вспыхнули белые искры, а к горлу подкатила тошнота. Но я уже была свободна. Мои ладони, скользкие от крови, соскользнули с лезвия, и она, не ожидавшая такого маневра, на долю мгновения потеряла равновесие, подавшись вперед. Этого мгновения мне хватило.

Я перехватила древко ее собственной глефы, мои израненные, кровоточащие пальцы сомкнулись на нем мертвой хваткой, и рванула оружие на себя. Одновременно с этим я ударила ногой ей в колено, туда, где у любого двуногого существа находится уязвимый сустав. Противница взревела от боли и неожиданности, ее хватка на долю секунды ослабла, и я вырвала глефу из ее рук. Не теряя больше ни мгновения, я перехватила древко поудобнее, развернула оружие широким лезвием вперед и, вложив в этот удар всю свою ярость, всю боль, всю накопившуюся за последние часы злость, вонзила глефу в грудь ее бывшей хозяйки.

Лезвие вошло в твердое, мускулистое тело вместе с древком, пронзая насквозь. Ее желтые глаза расширились от изумления и неверия, она до последнего мгновения не могла поверить, что ее, непобедимую, жестокую, виртуозную воительницу, убивают ее же собственным оружием. Она попыталась что-то сказать, но из ее рта вырвался лишь булькающий хрип, и темная, почти черная кровь потекла по подбородку. Ее тело начало заваливаться назад, и я, все еще сжимая древко глефы в своих израненных ладонях, позволила ей упасть. Она рухнула на песок с глухим, тяжелым стуком, подняв облако золотистой пыли, и больше не двигалась.

Я стояла над ее телом, тяжело дыша, чувствуя, как кровь из моих пробитых ладоней капает на песок, смешиваясь с кровью поверженного противника. Мои руки дрожали от перенапряжения, перед глазами все еще плавали белые пятна, а спина, получившая ожог, напоминала о себе тупой, пульсирующей болью. Но я была жива. Я выжила. Я победила.

— Я забираю это по праву победителя, — произнесла я, ни к кому конкретно не обращаясь, и мой голос прозвучал хрипло, но твердо. Я выдернула глефу из тела противника, и на песок хлынул целый поток темной, густой крови. — Надеюсь, по этому вопросу возражений ни у кого нет?

Я обвела взглядом трибуны, но ответом мне был лишь нестройный, возбужденный гул толпы, которая явно получила сегодня то зрелище, за которым пришла. Никто из оставшихся на арене Претендентов не спешил оспаривать мое право на трофей. Вонак, все еще в форме барса, стоял над распростертым телом человека-льва — судя по всему, их схватка тоже закончилась, и наш оборотень вышел из нее победителем, хоть и был изрядно потрепан. Бруно, тяжело дыша и прихрамывая, опирался на мой клинок, его бой с длинноухим воином, кажется, тоже завершился в нашу пользу. Остальные Претенденты из вражеской команды, те немногие, что еще держались на ногах, выглядели растерянными и деморализованными. Их главные бойцы, лев и женщина-воин, были повержены, и продолжать бой теперь было бы чистым безумием.

Внезапно над ареной снова появилась та самая женщина-рептилоид со змеями вместо волос на своей летающей платформе, и ее голос, усиленный магией или технологией, разнесся над притихшей ареной:

— Бой окончен! Победители определены! Стража, увести выживших!

Из открывшихся ворот снова появился отряд рептилоидов, вооруженных своими разрядниками, и они принялись окружать оставшихся в живых, показывая резкими, грубыми жестами, что всем нам нужно заходить обратно в загоны. Нам ничего не оставалось, как только подчиниться. Я крепче сжала древко трофейной глефы в своих израненных, но уже начинающих затягиваться ладонях и, кивнув своим спутникам, направилась к выходу с арены.

— Пошлите, бой окончен, — бросила я, даже не оборачиваясь. — Что-то эти ящерицы слишком быстро насытились.