5

Проснусь от глухих шагов в горнице. Скрипнет половица вдалеке. То бабуля встала раньше солнышка и уже хлопочет у печи. Дрова затрещат, теплый дух по дому пуская.

Я закутаюсь в одеяло. Темно еще за окном: звезды заглянут в комнату сквозь стекло. Полярная душенькая моргнет, будто дружка, а я потянусь и зевну. Сладко так и спокойно. Но приснилось же жуткое, непутевой. Аж мороз по коже. Потру плечи, прогоняя морок.

— Ба, — позову, а сама глаза прищурю. Сквозь тень ресниц увижу, как пойдет ко мне родимая. Ласково скажу: — Бабушка, напеки пирогов с тыквою, как я люблю.

А она промолчит. Усмехнется только.

«Не сшивай любовные дела», — зашепчет и теплой ладошкой погладит по волосам.

Я распахну глаза. Упрусь взглядом в черный, глубокий взгляд незнакомца, как колодец бездонный и челку светлую, словно корку хлеба, что из печи вынули. Семен?

— Как ты? Есть хочешь? Я тут похозяйничал, пока ты отдыхала.

Помотаю головой. Кудри рассыплются, голые плечи укрывая. Раздевал? Трогал? Беда.

Отвернется.

— Надолго застряли мы в этой глуши. Снега навалило по горло. Я двор прочистил, но выезда нет. До машины не добраться. Мне придется пока у тебя побыть. Разрешишь?

— Куда тебя денешь? Зачем приходил-то? — тихо скажу.

— Неважно, — ответит он тихо и ласково.

А я зубы стисну, чтобы не закричать. Грома невыносимо жаль. Царапнет в груди, не унять мне боль. И все тот же вопрос: какую цену заплатила за помощь нежданному. Стоит ли он ее или нет?

— Ты выздоравливай, а то температурила всю ночь. Пришлось тебя раздеть и обтирать холодной водой. Я выйду. Одевайся, — незваный поднимется да застынет около кровати, спину ссутулив.

И пока он стоит, я его бесцеремонно разгляжу. Волосы светлые, будто поле пшеничное перед покосом. Короткие, торчат, как маслом смазанные, блестят. Спина обнаженная и крепкая.

Нить алая снова завьется и в сердце мое с иглой войдет. Беда-а-а…

— Ты и правда ведьма или это все выдумки? — скажет из-за плеча и глазами черными сверкнет. Тревожно так на душе станет от его взгляда.

— Что могу — делаю, — сипло брошу, а сама в одеяло закутаюсь, чтобы тело мое открытое не увидел. Хватит того, что без памяти лежала и не ведала, что творил тут. Как представлю, что прикасался руками теплыми, ладонями крупными, меня в дрожь бросит и качать начнет. Ведьмой назвал, и в глазах, вижу, страх плещется. Не полюбит ведь никогда. Пойду я по ледяному краю, сорвусь в пропасть — никто не спасет.

Тошнота растечется жаром по горлу. Закашляюсь и согнусь пополам, пытаясь бурю в душе унять. Предупреждали меня духи не ввязываться. Да я же глупая и непутевая. Без бабушки пропаду ведь. Но что теперь делать-то?

Гость поспешит и присядет рядом. Не почувствует вязи, что опутала нас. Не видит ее. Повезло ему.

— Держи. Воды попей, — к губам чашку приложит и придержит осторожно. И дальше говорит. Голос теплый такой, от его дребезжания глаза закрыть хочется. Будто не говорит, а по щеке гладит: — Я не врач, лечить не умею. Давай скорую вызовем? Есть у вас тут откуда звонить? Мой мобильный в машине остался. Я за день даже со двора выйти не смог. Замело. Ну и глушь! Адела, как ты тут одна живешь?

— Не приедет никто. Весны ждать надобно, — отвечу и пригублю нагретой воды. Осторожно несколько глотков сделаю, а потом всю чашку выпью. Не напиться мне. Не совладать с собой. Теперь не воды хотеться будет, а…

Сглотну и взгляну исподлобья на Семена. Ресницы пышные, губы тонкие, да бусы зубов белых. Улыбнется робко, а мне кинжал в сердце вонзится. Дырка за дыркой появляется. И ниточка красная — все штопает и штопает, дышать не дает. Зачем ты приехал на мою беду, черноокий?

И язык не повернется сказать, чтобы уходил. В плену у зимы-злодейки мы теперь.

— Да неужели нет выезда? Что-то слабо мне верится. Давай, — потянется за чашкой. — И как теперь быть?

— Знал куда ехал. Что с меня спрашиваешь? — рассержусь и оттолкну его руку. — Спасибо, что в сугробе не оставил.

На себя разозлюсь, не на него. Он лишь улыбнется в ответ. Понятливый.

— Ты всегда такая дикая или только, когда болеешь?

Засмеется мягко. Ему смешно, а мне на стену полезть захочется. Только бы не увязалась ниточка, только бы успеть оторвать. А она запульсирует, засветится. Между нами паутину сплетет. И я, непутевая мошка, уже попалась.

Грома милого вспомню и слезы не удержу. Чашку сдавлю ладонями и протяну гостю. Зря. Семен потянется неловко и прикоснется к пальцам, не заметив. А мне током ударит, будто к оголенным проводам прикоснулась. Вязь колыхнется и багрянцем разольется на моей груди. Руками прикрою, да знаю, что только я вижу.

Что я сделала не так? За что мне это испытание?

Сердце кровью обольется. Уходи, гость нежданный. Горе мне принес в дом. Была я одна да свободна, а теперь одинока, в клетке, и разорвана. Лоскуты от души остались. И треплет их не ветром, а дыханием его теплым. Что по щеке скользнет, когда склонится чашку на тумбу ставить.

— Уходи… — прошепчу, а сама под одеяло спрячусь. Не уймется боль, не сошьется сердце. Только дальше затрещит по швам и новые стежки проявляются от его прикосновения. Колючего, хоть и невесомого. Алым цветом, лепестками кровавыми на плечо лягут, в меня врастают. Как семена невиданных цветов. Даже из-под одеяла, во мраке, вижу, как пионы и розы из бутонов роскошными цветами выходят. Бежать надо от незваного.

— Я бы ушел. Но куда? — скажет и погладит плечо сквозь одеяло. — Ты голодная. Давай я тебе что-нибудь принесу? Я нашел в морозилке мясо и овощи в погребе. Пришлось похозяничать. Запаслась ты не дурно, — услышу испод одеяла улыбку в его голосе. Пусть берет что хочет, только меня не трогает.

Долго сидит молча, а потом как секачом полоснет:

— Прости, что твой пес погиб из-за меня! — встанет и к дверям пойдет. — Зря я приехал, знаю, но дернуло что-то. О тебе люди хорошо говорят. Будто ты всесильная, но… — напряженно выдохнет. — Но ты же малышка совсем. Чем ты мне поможешь? Дождемся оттепели, я сразу уеду.

Как же! Дождешься ее теперь!

Выползу из-под теплого укрытия, глазами с ним встречусь и кивну. Буду осторожной. Тут, главное, отпустить его вовремя и не привязать к себе слишком. Не моя он судьба, не моя.

— Влюбился я, — бросит он неожиданно. И жалобно так посмотрит в глаза мои. Утону в его озерах черных. Не выплыву. Колит невидима иголка в сердце, не останавливается. Согнуться хочется, да стыдно жалкой показаться. И так расхворалась.

По телу изморозь рассыплется, как бисер мелкий. Сожмусь, как лилия водная на ночь под воду, спрячусь. Не обо мне речь. О другой.

— Я не сшиваю дела любовные, — скажу голосом пропавшим.

Он отмахнется и, развернувшись, через плечо швырнет:

— А говорили, что всесильная.