23 глава

Лера

В пустом номере становится не по себе — тишина давит на виски, будто кто‑то невидимый дышит в затылок. Воздух кажется густым и затхлым, будто пропитанным старыми страхами.

Пытаюсь не думать о том, как поступила женщина, которой даже матерью назвать язык не поворачивается.

В голове не укладывается, как можно продать собственную дочь. Пусть она не растила меня, но она же рожала…

Перед глазами вспыхивает картина последних минут в ресторане. Внутри всё скручивается узлом от боли и обиды, к горлу подступает горький комок.

Назар с Матвеем уехали — их шаги за дверью стихли, оставив после себя лишь гулкое эхо. Я осталась с этими мыслями, одна на один с клубящимся в груди отчаянием.

Надо было поехать с ними. Хотя нет… Правильно, что Назар оставил меня в безопасном месте.

Я больше не хочу ни знать, ни видеть эту женщину. Да и вопросов больше не осталось. Она просто тварь — лучшего названия она не достойна. Каждое воспоминание о ней, как нечто липкое и отвратительное.

Неужели отец боялся, что я стану такой, как она? А ведь именно из‑за нашего родства он держал меня в клетке… Теперь всё встало на свои места.

И отец, и мать — они стоят друг друга. Больше нет никаких иллюзий. Я всё поняла, приняла и переварила. В груди вместо боли — тяжёлая пустота, будто выжженное поле после пожара. Где‑то глубоко внутри что‑то надломилось, но вместе с тем появилось странное, горькое облегчение. Всё кончено.

Не успела хоть как‑то прийти в себя, как дверь в номер с грохотом распахнулась, а на пороге стояла женщина, которая меня родила.

Всё спокойствие улетучивается. Я знаю, она не оставит меня в живых. Свидетелей всегда убирают.

За её спиной маячил бугай под два метра ростом: широкие плечи, кулаки размером с мою голову, взгляд холодный и бездушный, будто у машины для убийств.

Я соскочила с дивана, отпрянула к стене, судорожно огляделась по сторонам в поисках спасения, но бежать было некуда.

Балкон — единственный выход, но пятый этаж… От одной мысли о нём внутри всё сжималось, ладони вспотели, а в висках застучала кровь.

На её лице читалась месть. Яркая, безудержная злость, вызывающая животную панику — такую, что перехватывает дыхание и сводит мышцы.

Она шагнула вперёд, каблуки громко стучали по полу, будто отсчитывая последние секунды моей жизни. Каждый удар отдавался в ушах, как удары молота.

Воздух в комнате будто сгустился, стал тяжёлым и душным, почти осязаемым. Я чувствовала, как дрожат колени, а пальцы, вцепившиеся в край занавески, побелели от напряжения. В горле пересохло, и я с трудом сглотнула, пытаясь унять дрожь.

Я понимала: спасения не будет. Назар с Матвеем уехали, и я осталась один на один с этим монстром.

Тишина, нарушенная лишь мерным стуком каблуков, давила на уши, усиливая ощущение безысходности.

— Ты думала, что подставишь меня и тебе за это ничего не будет⁈ — зашипела она, как змея, медленно приближаясь. Её голос, шипящий и ядовитый, будто обжёг кожу. — Тварь неблагодарная! Скажи спасибо, что я не вытравила тебя из своего живота, но сейчас не упущу такого удовольствия!

Её глаза сверкнули нечеловеческим, звериным блеском. Я отступила ещё на шаг, пока не упёрлась спиной в холодную шершавую стену. Казалось, ещё мгновение — и я просто рассыплюсь на тысячи осколков.

Я попятилась к окну. Дыхание сбилось, в ушах застучала кровь — громкий, ритмичный гул, перекрывающий все остальные звуки.

Бугай, стоящий за матерью, сделал шаг вперёд, затем ещё один — неторопливо, уверенно, словно хищник, загнавший добычу в угол.

Не думая, я рванула к балкону, с треском дёрнула стеклянную дверь на себя и захлопнула её за собой, на секунду опередив его. Дрожащими руками повернула замок — хлипкая преграда, но хоть какая‑то. Металл под пальцами был ледяным, а механизм щёлкнул так тихо, что мне показалось: этого звука недостаточно, чтобы остановить того, кто за дверью.

Посмотрела вниз с балкона — голова пошла кругом, желудок сжался, а в висках запульсировало. Пятый этаж станет для меня губительным. Асфальт внизу казался чёрным и твёрдым, как камень, — бездушная, безжалостная поверхность, готовая принять любое падение.

Ветер трепал волосы, бросал их в лицо, лез в глаза, будто шептал: «Прыгай или умри».

Страх пронзил меня с ног до головы — не просто страх, а первобытный ужас, парализующий, всепоглощающий. Острые иглы пробежали по всему телу, кожу покалывало, будто тысячи мелких разрядов тока. Сердце, будто в тисках, замирало от мысли о смерти, а затем билось так часто, что казалось, вот‑вот вырвется из груди.

Как в страшном анекдоте: мать меня породила — она же и убьёт. В этой мысли было что‑то иррациональное, от чего внутри всё сжималось ещё сильнее — смесь отчаяния, неверия и дикой, животной жажды выжить.

Бугай с размаху ударил плечом в стекло. Раздался оглушительный треск, похожий на раскат грома, — осколки полетели во все стороны, некоторые впились в кожу, оставляя тонкие струйки крови.

Он просунул руку сквозь рваную дыру, нащупал замок — пальцы скользнули по холодному металлу, — дёрнул…

Дверь распахнулась с протяжным скрипом, будто протестуя против вторжения.

Мучительно страшно, когда неоткуда ждать спасения. Когда жизнь висит на волоске, а выбирать не приходится, время словно замедляется: каждый удар сердца отдаётся в висках, дыхание прерывается, жажда жизни становится невыносимой.

Либо прыгать, либо быть убитой от рук неизвестного мужика по наводке родной матери. От этой мысли внутри всё похолодело, к горлу подступила тошнота, а в груди разливалась ледяная пустота. Пришлось вспомнить все свои навыки, всё своё спортивное прошлое.

Я бросилась на него, пытаясь ударить в горло, вкладывая в движение всю силу и отчаяние. Но он легко отвёл атаку — его рука оказалась твёрдой, как камень, — схватил за запястье и сжал так, что кости затрещали, а острая боль пронзила руку до самого плеча.

Я вывернулась, собрав остатки сил, и ударила коленом в живот — он лишь хмыкнул, будто это было не более чем лёгким толчком, и отшвырнул меня к перилам. Голова ударилась о металл с глухим стуком, в глазах потемнело, перед ними заплясали разноцветные круги.

Хлёсткий удар по лицу выбил из меня дух — щёку обожгло огнём, во рту появился металлический привкус крови.

Я почувствовала, что уплываю в вязкую темноту, но тут же следующий удар привёл меня в чувства. Он пнул меня в бок, и дыхание перехватило от боли, острой и жгучей, словно раскалённый нож вонзился в рёбра.

— Не тяни, добей её уже! — кричит эта ужасная женщина.

Её голос дрожит от ярости, срывается на визг, эхом отдаётся в ушах, усиливая ощущение кошмара.

Бугай хватает меня за шею и начинает давить. Его пальцы, грубые и жёсткие, будто железные тиски, врезаются в кожу. Ощущаю, как под его хваткой пульсирует вена — бешено, отчаянно. Сил больше нет — они все ушли на бесполезные удары и тычки в сторону этого мужика.

Я царапаю его руки, ногти скользят по грубой коже, оставляя едва заметные красные полосы, но это не помогает. Пытаюсь вдохнуть — в груди что‑то хрипит, воздух будто сгустился и не хочет проникать в лёгкие. Хватка только усиливается: давление на горло становится невыносимым, перед глазами пляшут тёмные пятна.

Чувствую, что больше нечем дышать. Всё! Мир сужается до узкой щели, звуки отдаляются, будто кто‑то резко выкрутил громкость. Мои руки падают вдоль тела, мышцы больше не слушаются. Сознание растворяется в пространстве. В ушах — только гулкое биение сердца, всё тише и тише.

Сколько там ещё ждать, не знаю, но хочу уже потеряться в сияющем свете. Настолько всё надоело, что нет сил идти обратно — даже если бы могла. В голове пустота, лишь где‑то на краю сознания бьётся мысль: «Всё, хватит…»

Я блуждаю по тёмным коридорам и не нахожу выход. Стены липкие и холодные на ощупь, воздух пропитан затхлостью и страхом. Всё это похоже на лабиринт заблудшей души, бесконечный и безжалостный. А у меня такое огромное желание жить, что впору выть.

Звук застревает в горле, превращается в безмолвный крик. Я столько всего не успела сделать, у меня столько незаконченных дел… В памяти вспыхивают обрывки: смех подруги, глаза Назара, мой бизнес — всё то, что может исчезнуть навсегда.

Свет впереди меня мерцает, расплывается дрожащими кругами, будто отражение в потревоженной воде. Затем он тускнеет, гаснет, растворяется совсем.

Последнее, что ощущаю, — ледяное прикосновение темноты, которая обволакивает меня целиком. Я погружаюсь в полную темноту, и мир затихает.