25 глава

Лера

Плохое самочувствие — не самое плохое, что приходит с пробуждением.

Голова идёт кругом, будто мир раскручивают на бешеной карусели. Всё видится размытыми силуэтами, контуры предметов плывут и дрожат, сливаясь в грязно‑серые пятна. Дикая боль в горле вспыхивает при каждом вдохе — словно туда насыпали раскалённого песка. Пиликанье аппаратов, ритмичное и монотонное, подсказывает, что я нахожусь в больнице. Звук этот проникает в сознание, как надоедливый комар, бьющийся о висок.

Медленно, мучительно медленно поворачиваю голову. В углу палаты, на жёстком пластиковом кресле, прислонившись головой к стене, спит Назар. Его поза неестественно скованная, будто он пытался задремать на минуту, но провалился в тяжёлый, нездоровый сон. Плед, наброшенный на плечи, съехал, обнажая рукав рубашки.

Поднимаю руки и вижу катетер с капельницей. Тонкая игла в вене, прозрачная трубка тянется к флакону, из которого капля за каплей поступает что‑то в мою кровь. Очень странно. Что со мной произошло? Память как в тумане — густой, липкий, непроницаемый.

Последнее, что я помню, — как собиралась на самолёт. Суета, спешка, чемодан, брошенный открытым на кровати, билеты в дрожащих пальцах. Куда я хотела лететь? Напрягаю память до боли в висках, до пульсации в затылке, и наконец вспоминаю. Биологическая мать. Я с ней хотела встретиться. А что дальше?

Чёрт! Что с памятью? Как я вообще здесь оказалась? Вопросы множатся, стучат в черепе, как молоточки.

Хочу позвать Назара, но вместо имени вылетает лишь хрип — сухой, каркающий, будто из меня вырвался звук сломанного механизма. Кашлять больно, каждый спазм отдаётся в горле и груди острой вспышкой. Своими действиями я бужу Назара.

Он резко вскидывает голову, моргает, приходит в себя и тут же подбегает ко мне. Глаза расширены, в них — тревога, усталость и невероятное облегчение.

— Очнулась, — выдыхает он с таким видом, будто держал дыхание несколько часов.

Его лицо осунулось, под глазами — тёмные синяки, глубокие, как ямы. Волосы взъерошены, рубашка помята, рукава закатаны. Всё это выглядит так, будто он здесь уже не первый день — и не спал толком всё это время.

— Я позову врача, — говорит он чуть дрогнувшим голосом. — А потом всё расскажу.

Крепко сжимает мою ладонь — тепло его руки пробивается сквозь туман боли и слабости, — и тут же отпускает, чтобы уйти. Я смотрю ему вслед, чувствуя, как страх и растерянность медленно отступают, уступая место робкой надежде.

Но тут же накрывает паника — липкая, удушающая, будто воздух вокруг сгущается и давит на грудь. Я боюсь остаться одна. В голове навязчиво крутится одна и та же мысль: если никого со мной не будет, может случиться что‑то нехорошее, необратимое. Сердце колотится так сильно, что отдаётся в висках, а дыхание сбивается, застревая где‑то в горле.

Снова пытаюсь позвать Назара, но вместо голоса — лишь хрипы и кашель, разрывающий горло острой, режущей болью. Каждый выдох отзывается жжением, будто внутри всё исцарапано, обожжено.

Врач с медсестрой приходят быстро — почти мгновенно, как будто они ждали за дверью. Я смотрю на них как на спасителей. Хотя они и являются таковыми. Их белые халаты кажутся островком безопасности в этом хаосе. Но мысль всё равно царапает сознание: если я в больнице, значит, со мной что‑то произошло. Что‑то серьёзное.

Пока доктор проверяет мои рефлексы и ровным, спокойным голосом объясняет, что со мной, в памяти обрывками всплывают эпизоды.

Страшные эпизоды — размытые, искажённые, будто снятые сквозь мутное стекло. Они наплывают волнами: чьи‑то голоса, резкие движения, ощущение беспомощности… Всё это будто было во сне. Но чем больше я цепляюсь за эти образы, тем чётче они становятся.

И вот — вспышка. Я вспоминаю всё. До последнего момента. До того мгновения, когда мир перед глазами потемнел, а тело перестало слушаться. Воспоминания обрушиваются на меня, как ледяной водопад, — и всё встаёт на свои места. Теперь понятно, откуда этот животный страх одиночества. И понятно, почему горло болит так, будто его сдавили железной рукой.

В конце доктор напоминает, что придётся помолчать несколько дней, чтобы горло восстановилось. Его слова звучат отдалённо, будто сквозь вату. Я киваю, пытаясь осознать сказанное.

Когда они уходят, дверь палаты тихо щёлкает, и в комнату входит Назар. Он присаживается рядом с кроватью и берёт меня за руку. Его ладонь тёплая, чуть шершавая — и от этого простого прикосновения внутри что‑то отпускает, напряжение понемногу тает.

— Это я виноват, — тихо говорит он, тяжело глядя на меня. — Не должен был оставлять тебя одну в номере. Прости. — Его взгляд полон вины, а голос дрожит едва заметно. — Она под стражей, и подельников взяли. Тебе больше ничего не угрожает, — добавляет он и второй рукой осторожно гладит костяшки моих пальцев.

А я даже поблагодарить его не могу за своё двойное спасение — голос всё ещё не слушается. Внутри всё сжимается от благодарности и облегчения, смешанного с остаточным страхом. Меня чуть не продали в рабство… Эта мысль холодит кожу, заставляет содрогнуться. Это, наверное, пострашнее смерти. Но… слава Богу, обошлось.

Я сжимаю его руку в ответ — слабо, но уверенно. И в этом жесте — всё, что я не могу сказать вслух.

На меня вдруг накатывает такая усталость — тяжёлая, вязкая, словно всё тело налилось свинцом. Мышцы отказываются подчиняться, веки кажутся неподъёмными. Просто прикрыв глаза, я уплываю в спокойный сон, будто проваливаюсь в тёплую, тёмную воду, где нет ни страха, ни боли.

Бояться больше нечего — тело расслабляется, дюйм за дюймом, а нервы, натянутые до предела, наконец отпускает. Дыхание выравнивается, становится глубоким и ровным. И я знаю, что рядом Назар. Его присутствие ощущается почти физически — как надёжная стена, за которой можно укрыться. Он защитит, не даст в обиду.

Наверное, я слишком была строга к нему… В памяти всплывают его резкие слова, холодные взгляды — всё то, что он сам сделал, чтобы я не смогла ему доверять. Но по прошествии столько времени только он рядом. Всегда поддержит и поможет — эта мысль согревает, как слабый огонёк в темноте.

В следующий раз, когда я проснулась, Назара рядом не было. На его месте сидел Матвей.

Разочарование накатило внезапно — острой, колючей волной, перехватив дыхание. Сердце ёкнуло и упало куда‑то вниз. А ведь я уже была уверена, что Назар будет со мной до конца…

— Привет, — улыбнулся он, подойдя ближе к кровати. — Ты, однако, засоня — сутки проспала, — удивил меня.

— Где… — прохрипела я и снова закашлялась, горло саднило, будто его оцарапали изнутри. Но он всё понял.

— Назар… он… — Матвей замялся на мгновение, взгляд скользнул в сторону, и это не укрылось от меня. — Ему пришлось уехать по делам. Не переживай, я буду охранять твой сон.

И почему мне показалось, что Матвей что‑то скрывает? Внутри зашевелилось тревожное предчувствие, словно холодный змей свернулся под рёбрами. Я всмотрелась в его лицо — слишком ровная улыбка, чуть напряжённые плечи…

Снова набежали врачи, снова все процедуры по кругу. Холодный металл инструментов, терпкий запах антисептиков, монотонный гул приборов — всё это смешивалось в одно размытое пятно, от которого голова шла кругом.

Кроме как с Назаром ни с кем не хотелось говорить. Когда медики ушли, я повернулась к Матвею спиной, укуталась в колючее больничное одеяло и снова задремала под монотонный гул аппаратуры.

Матвей был всегда рядом — стоило мне открыть глаза, его силуэт тут же возникал у кровати. Я ловила его усталый взгляд, замечала тени под глазами и морщинку между бровей, и мне даже стало жалко его.

Постепенно голос возвращался, но хрипотца ещё цеплялась за каждое слово, царапая горло.

Матвей развлекал меня разговорами — рассказывал смешные истории, вспоминал наши старые приключения, — но всякий раз ловко уклонялся от вопросов про Назара. В эти моменты его взгляд ускользал куда‑то в сторону. Так я поняла: случилось что‑то плохое.

Но в тот день, когда я уже набрала в грудь воздуха, чтобы закатить скандал Матвею, дверь скрипнула, и на пороге появился Назар. Я выдохнула так глубоко, будто до этого не дышала часами, — напряжение покинуло тело, плечи расслабились, а в груди разливалась тёплая волна облегчения.

Оказалось, на него завели уголовное дело. Тот бугай, который чуть не задушил меня, выпал с балкона — в этом обвинили Назара. Но дело замяли. Как? Назар не стал вдаваться в подробности, лишь небрежно махнул рукой, и в этом жесте читалась привычная уверенность человека, привыкшего решать проблемы одним звонком.

Понятно, что у него много связей, и, скорее всего, помогли «отмазать». Самое главное — всё обошлось.

Я смотрела на Назара уже другими глазами. Не просто восхищалась его красотой — резкими чертами лица, тёмными бровями, упрямым подбородком, — но и ощущала ту скрытую силу, те мужские качества, которые присущи не каждому.

Мне было физически больно видеть, как он дремлет, ссутулившись, на жёстком стуле, когда рядом на кровати есть место. Запах его одеколона — древесный, с лёгкой горчинкой — пробивался сквозь больничный антисептик и действовал на меня успокаивающе.

— Иди ко мне, — позвала я его в одну из ночей, голос прозвучал тише, чем я ожидала, но твёрдо.

— Уверена? — его глаза заблестели в тусклом свете лампы, отбрасывавшей дрожащие блики на стену.

Я лишь покачала головой. Назара не пришлось просить дважды. Он осторожно прилёг рядом, и я, не раздумывая, прижалась к его плечу. Так сладко спится, чувствуя ровное биение его сердца и тепло его тела — наконец‑то всё снова на своих местах.