8 глава

Лера

Уехал и закрыл меня! Сволочь! Я так это не оставлю!

Кровь пульсирует в висках, дыхание, как у разъярённой фурии.

Закрываю балкон. С силой хлопаю дверью, так, что дребезжат стёкла. Оглядываю дорогущий ремонт: глянцевые стены, идеально выложенный паркет, мебель тоже не из дешёвых — лакированные поверхности блестят в свете ламп.

Ну что же, Назар, сам напросился. В груди взрывается смесь злости и азарта, по коже бегут мурашки предвкушения.

— Какая занятная вещица, — беру в руки статуэтку, по всей видимости фарфоровую.

Пальцы ощущают её гладкую, чуть прохладную поверхность. Красивая, изящная девушка, стратегические места прикрыты тканью. Жалко портить, но…

Замах — мышцы напрягаются, в плече чувствуется натяжение — и… Ба‑бах!

Вещица разбивается о стену с резким, почти музыкальным треском, осколки летят в разные стороны, некоторые впиваются в паркет с тихим стуком.

— А мне нравится, — улыбаюсь я от удовольствия, чувствуя, как напряжение понемногу покидает тело, уступая место дикому, первобытному восторгу.

Какие‑то часы ручной работы — тяжёлые, с резным корпусом — туда же, об стену.

Разбиваются со звоном и грохотом, шестерёнки разлетаются по полу, стрелки отскакивают, словно пытаясь уцепиться за последний миг.

— Тик‑так, тик‑так, ни о чём не жалей и люби просто так! — напеваю песенку, как самая настоящая маньячка, получающая заряд энергии от погрома.

Голос звучит чуть хрипло, дыхание учащённое, а в груди разливается пьянящее чувство свободы.

— Жаль тебя, добряк, — поглаживаю ЖК‑экран телевизора, висящего на стене. Поверхность гладкая, холодная, контрастирующая с моим разгорячённым состоянием.

Осматриваю комнату в поисках тяжёлого предмета. Холостяцкая берлога не подразумевает мелких предметов интерьера, но на кухне должно быть что‑то полезное. В ушах шумит кровь, а руки слегка подрагивают от возбуждения.

Обхожу осколки на полу, стараясь не наступать на них — острые края поблёскивают, предупреждая об опасности. Проверяю кухонные шкафчики и нахожу молоток для мяса. Тяжёлый, удобный, с прорезиненной ручкой.

— Супер приспособление, — захватываю большой «мясак», ощущая его вес в ладони, надёжность хвата. И возвращаюсь в гостиную.

Яростно долблю молотком по телевизору. Удар за ударом — пластик трескается, экран лопается с глухим хлопком, провода искрят. Зрелище завораживающее: каждый удар отдаётся в руках приятной вибрацией, а звук разрушения действует как музыка.

Колонки для чистого звука разлетаются по комнате, как мячики, ударяясь о стены и оставляя на них царапины. Столик из дорогого коленого стекла даётся с трудом — он крепкий, упругий, но после нескольких ударов появляются вмятины, а затем и трещины. Переворачиваю его вверх тормашками — ножки жалобно скрипят.

Бросаю молоток и принимаюсь за обшивку кожаного дивана. Пальцы цепляются за край, дёргают, разрывая материал с резким треском. Кожа податливо рвётся, обнажая поролон.

Всем советую: когда что‑то бесит, просто разгромить всё, что видите. Нереальный кайф — адреналин бурлит в крови, сердце стучит в бешеном ритме, а каждая мышца наполняется энергией.

Решаю оставить послание на диване и вырезать слово «ненавижу». Как раз укладываюсь в размер. Долго и кропотливо стараюсь, чтобы правильно вырезать каждую букву — нож скользит по коже, требуя усилий, но я сосредоточена, почти медитативна в этом процессе.

Всё! Дело сделано! Я довольна собой.

Глубоко вдыхаю, выдыхаю, чувствуя, как ярость постепенно сменяется опустошением. Оглядываю гостиную — хаос, разруха, но в этом есть какая‑то мрачная красота.

Назар обрадуется, когда вернётся… или нет. На губах сама собой появляется усмешка.

Возвращаюсь на кухню, тяжёло вздыхаю и машинально провожу рукой по волосам. Заглядываю в бар — взгляд цепляется за дорогую бутылку шампанского в дальнем углу. Достаю её, потираю ладонью этикетку. Вообще я редко пью, а если пью, то не больше двух бокалов, но сегодня особый случай.

Конец моей свободной жизни и начало тюремного заключения. Как не отметить такой знаменательный день? Не порядок.

Губы невольно кривятся в горькой усмешке, а в груди сжимается тугой узел, из ненависти и неверия происходящего.

Намываю фрукты под шумной струёй воды, попутно делая глоток прямо из горла — шипучая жидкость обжигает горло, но через секунду разливается приятным теплом.

Режу яблоки, апельсины, клубнику с виноградом, аккуратно раскладываю в отдельные тарелочки. Лезвие ножа ритмично постукивает по доске, а яркие цвета фруктов будто насмехаются над моим настроением.

«Ну просто праздник какой‑то!» — мысленно иронизирую, разглядывая получившуюся композицию.

— Эх, зря я телевизор испортила, — вслух сокрушаюсь, ударяя ладонью по столешнице. Чувствую укол досадной горечи из‑за собственной недальновидности.

Сейчас бы музыка пригодилась… В тишине так скучно выпивать, даже поговорить не с кем.

Съедаю виноградинку — сладкая кислинка взрывается на языке, ненадолго отвлекая от тяжёлых мыслей. Беру с собой тарелку и иду в комнату, шаркая тапочками Назара по полу.

Шмонаю шкаф, ворошу вещи. Наконец нахожу трусы — это будет яркая месть.

Беру ножницы, провожу пальцем по холодному металлу лезвий. Медленно, почти с ритуальной тщательностью вырезаю сердечки на «причинном месте». Ножницы щёлкают размеренно, будто отсчитывая удары сердца.

Раскладываю трусы по полу и столу — хаотично, но с какой‑то болезненной заботой. Отхожу на шаг, скрещиваю руки на груди и разглядываю результат.

— Хотел романтический ужин, красивое бельё? Ну вот же! — выкрикиваю в пустоту, и голос эхом отдаётся в тишине комнаты.

В горле встаёт ком, но я сжимаю кулаки и заставляю себя рассмеяться — громко, надрывно, почти истерично.

Чисто из любопытства лезу в документы, перебирая листы с тихим шелестом. Пальцы слегка дрожат — то ли от выпитого, то ли от азарта. Может, что‑то интересное найду?

В голове уже шумит от шампанского, но мне это даже нравится: мир кажется чуть ярче, движения — свободнее, а страх — далёким и ненужным.

Давно не делала ничего безрассудного, такого, за что можно огрести. Провожу рукой по идеальной поверхности стола, смахивая невидимую пыль, и усмехаюсь. Только мне плевать. Ничего Назар мне не сделает! Да и что он сделает? Мать будущего наследника трогать нельзя. Ха!

О! Какой Назар всё‑таки молодец. Я нашла платёжки о переводах в детские дома и не только. Он часто делает пожертвования в фонды детей с разными тяжёлыми болезнями. Смотрю на суммы — они немаленькие. Сердце на мгновение теплеет.

Может, он не такой уж и плохой? А это что? Вчитываюсь в бумаги, прищуриваясь, будто от этого текст станет понятнее.

Строчки пляшут перед глазами, но я заставляю себя сосредоточиться. И не могу поверить своим глазам. Судя по заключению врача, у Назара онкология.

Да ну, нет. Не может быть. Воздух будто сгущается, становится тяжелее. Сердце замирает, и мне больше не хочется гадить в его квартире — напротив, хочется прибраться, восстановить и вернуть всё в былое состояние.

Кладу бумаги на место с тихим стуком и запиваю информацию шампанским — бокал чуть не дрожит в руке. Становится не по себе: внутри всё сжимается, а по спине пробегает холодок.

Мысли приходят разные, наскакивают одна на другую. Молодой мужчина, ещё жить да жить… А потом вспоминаю про наследника. Это он так решил оставить своё потомство? Я же ему не суррогатная мать.

Да и меня можно было спросить, хочу я рожать от смертника или нет. Больно и неприятно осознавать себя, снова, в роли куклы.

С другой стороны, если он знает о диагнозе, значит, лечится. Может, не всё так плохо? Насколько я знаю, там должны быть метастазы и определённая степень поражения для последней стадии, а я в терминах плохо понимаю. Морщу лоб, пытаясь вспомнить хоть что‑то из медицинских передач.

Напиваюсь непонятно от каких переживаний. За себя боюсь или за Назара? Отрицать не буду: да, он привлекательный мужчина, первый мой мужчина и пока единственный. Что‑то я всё равно к нему испытываю — смесь раздражения, обиды и чего‑то ещё, чего не могу назвать. Хоть он и засранец редкостный.

Пока Назара не было, я успела и поплакать, и посмеяться невпопад, и со стенами поговорить, шёпотом выплескивая всё, что накипело.

В итоге моя крыша дала сбой, нервы не выдержали, и я заснула, свернувшись клубочком под одеялом.

Проснулась я от лёгких прикосновений к лицу — нежных, как крылья бабочки. Так приятно и волнующе, что по коже бегут мурашки. Улыбаюсь сквозь сон и открываю глаза.

Назар сидит рядом, разглядывает меня, поглаживая щёку большим пальцем. Его взгляд заинтригованный.

Я резко отпрянула и уползла на край кровати, запутавшись в одеяле. Голова закружилась с новой силой, в глазах помутнело, перед ними заплясали тёмные точки. Я схватилась за болезненные виски, потирая их, пытаясь прийти в себя.

— Это ты здорово придумала. Давно хотел сделать новый ремонт, — в его глазах пляшут чертята, но в голосе звучит непривычная мягкость. — Сделаем сразу детскую. Можешь сама заняться дизайном.

Я его не узнаю. От запугиваний перейти к слащавым желаниям… Неужели это болезнь так на него повлияла? Внутри всё сжимается от тревоги и растерянности.

Открывшиеся обстоятельства не заставят меня плясать под его дудку, пусть даже не надеется.