Глава 11. Кирилл
19 сентября. 21:50
Я стоял у панорамного окна в гостиной своего пентхауса, задумчиво потягивая уже третий за последний час виски. Лед в бокале мелодично позвякивал, отражая неоновые огни мегаполиса, который расстилался внизу, как огромная микросхема. Вид на город, обычно даривший мне чувство абсолютного контроля, сегодня лишь необъяснимо раздражал. Мерцающие огни казались хаотичными, лишенными структуры и смысла, как и вся эта затянувшаяся ситуация с Ярославой Белозеровой.
Она находилась в своей комнате уже сорок минут. Для любой другой девчонки моего круга это было бы критически малым временем для сборов на вечеринку в «Icon», но от Яси я ожидал чего-то более... автоматизированного. В моем представлении ее алгоритм подготовки должен был занять не больше десяти минут: пять на то, чтобы натянуть выбранное мной платье, и еще пять на то, чтобы бесстрастно просканировать свое отражение на наличие отклонений от заданных параметров.
Ее поведение вызывало у меня жесткий когнитивный диссонанс. С самого начала я был на сто процентов уверен, что эта ее «отмороженность», манера цитировать справочники и говорить интонациями голосового помощника — всего лишь защитный панцирь. Или, что еще банальнее, тщательно продуманная стратегия по привлечению внимания своей фриковатой оригинальностью. Я ждал, что рано или поздно она сорвется. Что под моим давлением она покажет живые эмоции: заулыбается, начнет кокетничать или хотя бы расплачется. Но время шло, а Яся оставалась монолитной. Невозмутимой. Неправильной.
Это ее прозвище... Ветошь. Марина, при всей своей стервозности, попала в самую точку. Оно идеально описывало серые, бесформенные кофты Яси, ее вечно бледное лицо и ту безмолвную, почти пугающую покорность, с которой она принимала издевательства «золотой сотни» университета, пока я не решил вмешаться. Об такую удобно вытирать ноги — она не оставит следов и не закричит. Но сейчас, когда эта «Ветошь» находилась в моей квартире, под моей протекцией, само это слово вызывало у меня странный, липкий укол брезгливости. Не к ней. К самому себе и к моим друзьям за то, насколько примитивно мы мыслили. Впрочем, я быстро подавил это чувство. Яся — всего лишь инструмент. Эффектный ход в моей личной партии.
Я сделал очередной глоток виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но не приносит привычного расслабления. Меня дико бесила мысль, что Яся может оказаться не притворой, а действительно... такой. Инопланетной. Странной не в том смысле, который манит и интригует, а в том, который пугает своей пустотой. Мне отчаянно хотелось, чтобы она была нормальной. Обычной девчонкой, которую легко просчитать. Чтобы она краснела от моих комплиментов, чтобы у нее в глазах зажигался этот понятный, корыстный блеск при виде ценников на платьях, которые я ей купил. С ней же всё уходило вхолостую, как будто я пытался соблазнить микроволновку.
И еще эта ситуация с Аглаей... Моя ледяная королева, моя безупречная Аглая. Она начала ускользать. Ее сообщения стали короткими и сухими, напоминающими сводки погоды, а мои звонки она всё чаще сбрасывала без объяснений. Это бесило меня сильнее, чем любая неопределенность в бизнесе. Я любил Аглаю. Это было единственное, в чем я был уверен в этом хаотичном мире. Мои чувства к ней не были просто увлечением или желанием обладать самым дорогим активом курса. Это было настоящее, глубокое чувство — то самое, о котором пишут в классике, но которое я всегда считал признаком слабости. С ней я чувствовал себя живым, равным. А сейчас я чувствовал, как теряю контроль над ситуацией.
Сегодня я точно знал, что Аглая будет в «Icon». Я планировал устроить импровизированную очную ставку. Серьезно поговорить. Показать ей, что весь этот цирк с Ясей — не более чем спектакль, способ заставить ее ревновать и вернуться. Она — единственная важная переменная в моем уравнении, и я собирался это доказать.
Я раздраженно взглянул на часы. Время поджимало.
— Яся! Если ты не выйдешь через пять минут, я захожу без стука и выношу тебя на руках! — крикнул я в сторону коридора, не оборачиваясь.
Спустя, казалось, вечность, за моей спиной раздался тихий, почти призрачный шорох ткани. Я обернулся, уже набрав в легкие воздуха, чтобы высказать ей всё, что думаю о медлительности ее «процессора», но слова застряли у меня в горле. В буквальном смысле. Я стоял с бокалом в руке, приоткрыв рот, и не мог издать ни звука. Мой мозг, привыкший к мгновенному анализу данных, просто выдал критическую ошибку и завис.
Ярослава вышла из комнаты. Она замерла в дверном проеме, неуверенно переминаясь с ноги на ногу, придерживая край юбки. Но то, как она выглядела... Это было ахренеть как... Просто, мать его, ахренеть.
На ней было черное коктейльное платье из тяжелого шелка, которое я выбрал почти наугад, руководствуясь только ценой и фасоном. Глубокий черный цвет сделал ее бледную кожу фарфоровой, почти светящейся. Платье с открытыми плечами обнажало тонкие, изящные ключицы, которые казались до боли хрупкими. Ткань облегала ее фигуру так безупречно, будто платье отливали прямо по ней. Каштановые волосы обрамляли ее лицо, подчеркивая огромные, серьезные глаза.
Она была другой. Исчезла забитая серая мышь в безразмерном худи. Передо мной стояла женщина. Красивая, драматичная, пугающе загадочная. Вырез на юбке при каждом ее неуверенном движении приоткрывал стройную линию бедра, обутого в лаконичную черную шпильку. Образ был законченным и бьющим наотмашь.
Я какое-то время просто молчал, буквально пожирая ее взглядом. В этом моем внимании не было той дешевой похоти, о которой я трепался перед парнями в универе. Это было чистое, эстетическое оцепенение. Словно я всю жизнь смотрел на грубый набросок карандашом, а потом кто-то внезапно сорвал завесу и показал мне подлинник старого мастера.
— Уровень освещенности в данном помещении избыточен для оценки визуального эффекта, — ее ровный, лишенный интонаций голос разрезал тишину, как скальпель. — Кроме того, я чувствую себя в этом наряде крайне некомфортно. Он нефункционален. Тонкие лямки создают ощущение нестабильности фиксации, а вырез на бедре увеличивает площадь теплопотери, создавая риск термического дисбаланса.
Я наконец-то прочистил горло, с трудом возвращая себе дар речи и самообладание. Мне, мастеру пикапа и манипуляций, человеку, который мог заговорить зубы любому инвестору, сейчас было чертовски сложно подобрать простые слова.
— Слушай, Яся... — я сделал медленный шаг к ней, и в моих глазах снова вспыхнул азарт, но теперь в нем была примесь чего-то нового, неопознанного. — Ты выглядишь просто ахренеть как. Просто... ахренеть. Забудь про свою функциональность и теплопотери. В Icon сегодня будет жарко.
Я поставил бокал на столик и протянул ей руку.
— В этом мире выживают те, кто умеет терпеть дискомфорт ради нужного эффекта. И сегодня, Ярослава, мы едем за этим эффектом. Нам нужно, чтобы у этого города случился системный сбой, когда они увидят тебя.
Я набрал номер Марка, чувствуя, как виски приятным, обволакивающим шумом разливается в голове, притупляя острые углы реальности. Обычно лишние промилле никогда не мешали мне вжать педаль в пол и прошивать ночной поток — я знал свой «Мерседес» как свои пять пальцев, а гаишники в этом городе знали мою фамилию и номера еще лучше. Дорога всегда была моей территорией абсолютной свободы.
Но сегодня, бросив мимолетный взгляд на Ясю, которая замерла посреди гостиной как бесценная фарфоровая статуэтка, я впервые за долгие годы передумал. В голове мелькнула трезвая, циничная мысль: если я разложу тачку с ней на пассажирском, мой «гениальный план» по возвращению Аглаи накроется медным тазом раньше времени. Да и видеть Ясю переломанной, в осколках лобового стекла где-нибудь на кутузовском, мне почему-то... не хотелось. Совсем. Это не вписывалось в эстетику вечера.
— О, блудный сын наконец созрел для звонка? — раздался в трубке глубокий баритон старшего брата. Марк всегда был воплощением ледяного спокойствия и тотального контроля, идеальной и раздражающей моей противоположностью.
— Пришли мне водителя к дому. Сейчас. И без лишних вопросов, Марк, — буркнул я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
На том конце провода повисла тяжелая пауза, а затем брат выдал короткий, издевательский смешок. Я прямо видел, как он вскидывает бровь, поправляя запонки.
— Водителя? Неужели наш великий гонщик и покоритель трасс взялся за ум и решил не рисковать золотыми правами? Или у меня галлюцинации от переработок, Кир? Ты ли это?
— Фыркни себе в зеркало, Марк, — я раздраженно выдохнул в трубку, но, к своему удивлению, без привычной ядовитой злобы. — Просто нужно. Не твое дело, короче. Присылай машину и не умничай, времени в обрез.
— Ладно, «взявшийся за ум», машина будет у подъезда через десять минут. Майбах устроит? — Марк явно забавлялся моей непривычной дисциплинированностью, но я просто молча сбросил вызов.
Поездка до «Icon» прошла в странном, почти физически давящем молчании. Я развалился на заднем сиденье представительского седана, стараясь казаться расслабленным, и исподлобья наблюдал за Ясей. Она сидела идеально ровно, словно проглотила стальную линейку, не касаясь спинки кожаного кресла, и не мигая смотрела в окно на пролетающие огни Москвы. Её тонкие пальцы нервно, механически перебирали край черного шелка на бедре. Было очевидно, что её внутренний «алгоритм комфорта» сейчас трещит по всем швам под напором неизвестности.
Когда водитель плавно затормозил у ярко освещенного входа в клуб, я почувствовал знакомый, колючий укол адреналина. У входа в «Icon» бурлила привычная жизнь: ослепляющие неоновые огни, тяжелые басы, вырывающиеся из-под земли, и толпы студентов, которые мгновенно притихли, завидев тяжелый автомобиль с узнаваемыми номерами моей семьи.
Я вышел первым, поправил пиджак и, обойдя машину, по-рыцарски открыл дверь Ясе. Как только её тонкая туфля на умопомрачительной шпильке коснулась асфальта, по толпе пронесся ощутимый гул удивления. Никто не ожидал увидеть «Ветошь» в таком образе.
— Идем, — я властно взял её под локоть, чувствуя, как она вся напряглась под моими пальцами, словно натянутая до предела струна.
Внутри клуба царил настоящий хаос из звука, ультрафиолета и тел. Сотни людей, запах дорогого парфюма вперемешку с алкогольными парами и сладким дымом кальянов. Я был в своей стихии: мне нравились эти оценивающие взгляды, этот благоговейный шепот за спиной, это пьянящее ощущение, что я — ось, вокруг которой вращается эта гребаная вселенная. Я шел сквозь толпу, которая расступалась перед нами, как Красное море перед ледоколом.
Яся же, напротив, казалась раздавленной этим хаосом. Она постоянно щурилась от резких вспышек стробоскопов, а когда мы проходили мимо мощных звуковых пушек, она едва заметно, почти судорожно прижала ладонь к уху.
— Здесь... недопустимо высокий уровень децибел, Кирилл, — прошептала она мне, хотя в этом грохоте я скорее прочитал это по её дрожащим губам. — Свет имеет хаотичную амплитуду. Мои сенсорные системы перегружены. Вероятность мигрени — восемьдесят процентов.
— Просто расслабься, Ясь, — я наклонился к самому её уху, обжигая кожу горячим дыханием, и еще крепче прижал её к своему боку, чувствуя её хрупкость. — Не анализируй. Просто смотри на меня и делай вид, что ты — королева этого бала. Остальное — моя забота.
Я вывел её на край танцпола — не в самую гущу, где потные тела терлись друг о друга в экстазе, а на возвышение, в зону прямой видимости VIP-лож, где обычно восседала наша элита.
Яся пыталась двигаться, но выглядела как неисправный, заклинивший механизм. Её плечи были судорожно приподняты, пальцы сцеплены в замок перед собой, словно она защищалась от невидимой атаки. Она была зажата настолько, что казалась высеченной из камня.
— Да расслабься ты, — я положил руки ей на талию, чувствуя под ладонями живое тепло её кожи. — Просто переступай с ноги на ногу в ритм. Не думай о такте, просто смотри мне в глаза.
Я подозвал официанта и взял с подноса два ярко-красных коктейля. Настойчиво протянул один Ясе.
— Пей. Это поможет твоим «алгоритмам» немного замедлиться и перестать выдавать ошибки.
— Входящие данные о вреде этанола на нейронные связи головного мозга являются критическими, Кирилл, — она строго отодвинула бокал, смотря на жидкость как на яд. — Я не употребляю спиртное. Это нерационально.
— Сегодня — употребляешь, — я с мягким нажимом прижал прохладный край бокала к её губам. — Считай это топливом для нашей легенды. Моя девушка не может стоять на главной вечеринке месяца с кислым лицом и пустой рукой. Пей, Яся. Всего один глоток.
Она сделала крошечный глоток, забавно и очень по-человечески сморщив нос от вкуса джина, и я невольно хмыкнул. Было в ней в этот момент что-то... настоящее. Пронзительно чистое без всей этой фальшивой клубной мишуры, которая окружала меня годами.
— Слушай меня внимательно, — я максимально низко наклонился к её уху, перекрывая разрывающий пространство бит. — Сейчас я тебя поцелую. По-настоящему. Нам нужно, чтобы у всех свидетелей окончательно отпали вопросы. Мы на виду, десятки камер телефонов уже наведены на нас. Ты просто... просто не сопротивляйся, ладно? Подыграй мне.
Яся неуверенно, почти незаметно кивнула. Её глаза, ставшие огромными и темными в полумраке клуба, смотрели на меня с каким-то доверчивым, пугающим ожиданием, от которого у меня на секунду перехватило дыхание.
Я обхватил её лицо ладонями. Кожа была нежной, прохладной, пахнущей какими-то аптечными травами. Я планировал быстрый, профессионально-наигранный поцелуй для публики — техничный жест, который я проделывал сотни раз с самыми разными девушками. Но стоило моим губам коснуться её, как я почувствовал странную заминку. Она не знала, что делать. Она замерла, задержав дыхание, её губы были плотно, по-детски сжаты.
Я отстранился буквально на пару сантиметров, всё еще не выпуская её лица из рук.
— Яся... — я заглянул ей в самую глубину зрачков. — Ты что, серьезно... никогда раньше не целовалась?
— Нет, — выдохнула она, и этот честный, обезоруживающий ответ ударил по моему эго сильнее любого холодного отказа. — Этот социальный опыт ранее не входил в мою практику. Я не изучала механику процесса.
Внутри меня что-то резко перевернулось. Все мои циничные мысли о «Ветоши», о глупом споре с Дэном на мгновение просто испарились, став несущественными. Я снова накрыл её губы своими, но на этот раз — по-настоящему. Я ворвался в её рот, но делал это непривычно для самого себя: аккуратно, медленно, почти трепетно, стараясь не спугнуть её.
Я сам офигел от собственных ощущений. Я привык к жадным, техничным поцелуям, пропитанным похотью и вкусом дорогого шампанского, но сейчас... сейчас мне внезапно понравилось вести её за собой, учить, открывать для неё этот новый, чувственный мир. Это было интимно. Глубоко. Я дарил ей первый поцелуй, и почему-то в этот момент мне было абсолютно плевать на условия спора. Я просто хотел, чтобы она почувствовала это тепло так, как никто другой не сможет ей дать.
Когда воздуха стало катастрофически не хватать, я нехотя отстранился, но не отпустил её из своих объятий. Я легко поцеловал её в кончик носа, затем в одну щеку, в другую... Яся смотрела на меня с крайним недоумением, смешанным с тихим смущением. Её щеки горели лихорадочным румянцем, который не мог скрыть даже клубный свет. И, черт возьми, она меня больше не раздражала. Наоборот, её реакция — искренняя, неприкрытая масками — заставила меня улыбнуться по-настоящему. Без капли привычного сарказма.
Но идиллия длилась недолго. Краем глаза, сквозь толпу, я заметил знакомый, до боли родной силуэт. Аглая.
Вся романтическая атмосфера, окутавшая нас с Ясей на мгновение, рухнула, как карточный домик под порывом ветра. Азарт, упрямство и желание вернуть своё вернулись с удвоенной силой.
— Я скоро вернусь, — быстро бросил я Ясе, почти грубо отпуская её плечи. — Никуда не уходи с этого места. Это приказ.
Я рванул сквозь толпу, работая локтями, преследуя Аглаю. Я перехватил её уже у самого поворота к дамским комнатам. Не говоря ни слова, я обхватил её за талию, практически отрывая от пола, и потащил в сторону служебных помещений, где было меньше людей и грохота. Мне нужен был этот разговор. Сейчас или никогда.
Я зажал Аглаю в узком, пропахшем дезинфекцией техническом коридоре между гремящим залом и дамскими комнатами. Здесь, вдали от неоновых вспышек, реальность казалась голой и уродливой: воняло хлоркой, дешевым освежителем и застоявшимся дымом. Басы из основного зала доносились сюда глухими, болезненными ударами, от которых вибрировала сама грудная клетка. Я не выпускал её тонкую талию, чувствуя под ладонью шелк платья и то, как она напряжена — словно высоковольтная струна, готовая лопнуть и испепелить всё вокруг.
— Какого хрена, Аглая?! — я почти кричал ей в лицо, срываясь на хрип. Мои пальцы слишком сильно, до багровых пятен, впились в её кожу, но мне было плевать. — Что я сделал не так? Ответь мне! У нас всё было идеально, мать твою! Секс, лучшие тусовки, статус, этот город был у наших ног! Мы были чертовой королевской четой этого университета! Ты просто взяла, встала и ушла... за каким-то серым пятном в застиранном худи? За этим нищебродом?!
Аглая посмотрела на меня сверху вниз, хотя я был на голову выше. В её глазах, всегда таких глубоких и понятных, не было ни капли страха. Там воцарилась ледяная, мертвая пустота, которая пугала меня больше, чем любая истерика или скандал с битьем посуды.
— Ничего не «случилось», Кир, — она спокойно, почти брезгливо, одним точным движением убрала мои руки со своей талии, словно смахивала невидимую грязь. — Всё предельно просто: я влюбилась. По-настоящему. В мужчину со стержнем, а не в капризного, заигравшегося мальчика с папиной безлимитной кредиткой в кармане.
— Влюбилась? Ты?! Допустим! — я со всей дури ударил кулаком по кафельной стене прямо рядом с её головой, окончательно теряя остатки самообладания. Гул от удара отозвался в костях. — Но при чём тут наша дружба? Мы два года были заодно, мы понимали друг друга с полуслова! Ты не можешь просто так вычеркнуть меня!
— При том, Кирилл, — она сделала шаг вперед, вторгаясь в моё личное пространство, и её голос стал подобен жидкому азоту. — Мне физически тошно на тебя смотреть. Весь этот твой нелепый спор вокруг Ярославы, эти ваши мерзкие, скотские прозвища вроде «Ветошь»... Эти гонки, твоё потребительское отношение к людям, как к расходному материалу... Ты на глазах превратился в чудовище, которое питается исключительно чужим унижением. Мне больше не хочется быть частью твоего больного цирка. Ты вызываешь у меня жалость.
Я задохнулся от возмущения. Горло сдавило от едкой обиды, которая в ту же секунду переросла в чистую, концентрированную ярость.
— Вот, значит, как мы заговорили? — я оскалился в издевательской, кривой улыбке, чувствуя, как лицо сводит судорогой. — Аглая Демидова вдруг внезапно прозрела и записалась в святые? Ты, которая сама подначивала меня на добрую половину моих «выходок»? Ты, которая смеялась громче всех, когда мы травили первокурсников? Теперь ты у нас великая защитница угнетенных и оскорбленных?! Не смеши меня, Аглая, тебе не идет нимб!
— Я просто выросла, Кирилл, — отрезала она, и в её тоне послышался окончательный приговор. — А ты — нет. Ты застрял в своем эгоцентризме. Ты выглядишь жалко со своим фальшивым спектаклем на танцполе. Все вокруг, даже самые тупые, видят, что ты просто используешь эту несчастную, странную девочку. Ты играешь с её наивностью, с её доверчивостью ради своего уязвленного эго. Это выглядит дешево и воняет отчаянием.
Ссора накалялась, переходя в ту стадию, когда слова становятся острее бритвы. Я выкрикивал ей в лицо самые грязные оскорбления, которые только мог вспомнить, припоминал ей каждую секунду нашей интимной близости, пытаясь ударить побольнее, разрушить ту бетонную стену безразличия, которую она выстроила между нами. Я хотел увидеть в её глазах хоть что-то: злость, боль, ненависть — только не эту пустоту.
— Да ты просто... — я не успел договорить очередную гадость.
Хлесткий, обжигающий удар ладонью прилетел мне точно в челюсть. Звонкая пощечина эхом отразилась от стен узкого коридора. Я замер, оглушенный не столько физической болью, сколько самим фактом. Аглая никогда не поднимала на меня руку. За два года — ни разу.
— Не смей больше приближаться ко мне, Воскресенский, — прошипела она, и её глаза на миг вспыхнули настоящим пламенем. — Ты для меня больше не существуешь.
Она развернулась на каблуках и, не оборачиваясь, чеканя шаг, зашагала прочь, к свету и музыке.
— Да пошла ты нахрен! — крикнул я ей в спину, срывая голос до хрипа. — Слышишь?! Проваливай к своему нищеброду, вари ему борщи в общаге! Нахрен ты мне не сдалась, Демидова! Я найду себе сотню таких, как ты!
Я остался стоять один в этом вонючем, тупиковом коридоре, тяжело и рвано дыша. Внутри всё клокотало, как в жерле вулкана. Мой мир, мой безупречный контроль, моё величие — всё это только что было демонстративно растоптано женщиной, которую я, как оказалось, любил до безумия.
Мне нужно было немедленно выплеснуть этот гнев. Нужно было уничтожить что-то, сломать чью-то жизнь, растоптать чью-то надежду, чтобы просто не разорваться самому от этой распирающей изнутри боли и унижения.
И я точно знал, на ком я сейчас сорвусь. Там, на танцполе, под прицелом сотен любопытных глаз, осталась та, из-за которой формально всё это началось. Моя фальшивая кукла. Мой проект. Моя «Ветошь».
Если Аглая считает, что я «жестоко» с ней обращаюсь — что ж, я не буду разочаровывать бывшую подругу. Я покажу ей, что такое настоящая, неприкрытая жестокость Воскресенского.
Я рванул обратно в зал, расталкивая танцующих. Глаза горели недобрым, лихорадочным огнем.