Глава 11 · Возвращение домой

Он открыл глаза и долго лежал, наслаждаясь мягкой подушкой под щекой, теплым воздухом в комнате, ощущением света на лице. Бледное солнце проходило сквозь цветные оконные стекла, дробясь на яркие пятна, и Генри вылез из постели только ради того, чтобы поставить ногу в одно из них. Теперь его ступня стала зеленой, и он как раз собрался перешагнуть на пятно алого цвета, когда до него дошло, что соседняя кровать пуста.

Генри почувствовал, как сердце у него провалилось в живот. Он выскочил в коридор и распахнул дверь спальни, где ночевала Лотта. Пусто. В одной из дальних комнат что-то стучало, и Генри бросился туда.

Это оказалось что-то вроде большой, скупо обставленной столовой. Отец сидел за столом и резал рыбу тонкими, полупрозрачными кусками.

– Где они? Что ты сделал? – крикнул Генри.

– Убил их и зарыл в саду, – рассеянно ответил отец. – Ты не знал, что в сказках злодеям положено украшать жилище свежими трупами?

Генри сел на пол, хватая ртом воздух. Как он мог их сюда привести? Отец еще пару секунд смотрел на него, а потом расхохотался.

– Ох, Генри. Вот зачем нужны дети: приятно видеть свежесть чувств, на которую сам давно не способен. Эдвард в моей библиотеке – у него какая-то великая идея на тему того, как вам победить чудовище. Лотта на улице, общается со своими пернатыми друзьями. Пока ты спал как сурок, мы все давно позавтракали.

Генри поднялся и сел за стол, чувствуя себя глупее некуда.

– Они уже и про чудовище тебе рассказали? – мрачно спросил он.

Завтрак был такой же, как всегда у них дома: горячая вода с лимонником, сухари и копченая рыба – очевидно, тот самый лосось, которого Эдвард вчера нашел в тайнике. Генри налил себе воды из котелка и зажмурился от наслаждения. Никакой чай не мог заменить ему того, что он всю жизнь пил каждое утро. Генри положил на сухарь сразу три ломтя рыбы и начал жевать, роняя крошки. Краем глаза он заметил, что на стол выставлены салфетки, вилки и тонкие блюдца – все, чего отродясь не было у них дома.

– Почему ты не учил меня всему этому? – хмуро спросил он с набитым ртом. – Ты же был королем, умеешь красиво есть и все такое.

– Я хотел, чтобы ты вырос охотником, готовым к опасностям, – пожал плечами отец. – Зачем для этого уметь пользоваться салфеткой? Из своего богатого жизненного опыта я понял, что гораздо вкуснее есть так, как ты сейчас. С этим Генри не мог не согласиться. Он жадно ел, пока не прикончил все, что перед ним лежало, а потом залпом выпил воду и поднялся.

– Говори, что ты попросишь в обмен на меч.

– Ничего.

Генри фыркнул и пошел к выходу. Он не собирался покупаться на такие обещания.

– Последние дни были худшими за все триста сорок лет моей жизни, – сказал отец ему в спину. – Знаешь почему?

Голос у него был какой-то странный, и Генри остановился.

– Я тут понял, что так долго тянул с захватом престола, потому что мечты о будущем и предвкушение победы нравились мне больше, чем скучная реальность. А теперь благодаря тебе мне и мечтать-то не о чем. Короля уже не свергнуть. Каким бы жалким, нерешительным слабаком он ни был, он у всех на глазах надел великую корону – и кто после такого пойдет за злобным стариком Освальдом? Уж проиграл так проиграл.

Генри медленно повернулся, краем глаза невольно косясь на измазанный рыбой нож. Если отец решит пустить его в ход, ему и вставать не придется – он всегда отлично метал ножи. Отец проследил за его взглядом и отодвинул нож дальше.

– Я не на тебя злюсь, олух, – устало проговорил он. – Я сам во всем виноват. И вот уже три дня сижу здесь, уничтожаю свои запасы крепкой анисовой настойки и думаю, где я просчитался. Моя подруга меня бросила, сын боится, даже в видениях ничего интересного не показывают. И все вдруг как-то надоело. – Он перевел дыхание, глядя в стену. – Извини, что в Доме всех вещей заставил тебя использовать дар. Но просто… Я так долго ждал этого момента. Огонь – могучее оружие, и Сивард не смог с ним совладать, но он был совсем другим. Мне казалось, что ты, с твоей силой и храбростью, способен превратить этот дар во что-то бесконечно могущественное. Меня завораживает власть, Генри. Я видел людей, которых отравляет страсть к выпивке, деньгам, безделью, женщинам, играм и прочему, а я люблю держать в руках чужие жизни. – Отец с силой потер лицо и посмотрел прямо на Генри. – Но от вредных привычек рано или поздно приходится избавляться. Я был в отчаянии, пока ты не пришел. Не знал, что делать. А вчера понял: нужно меняться, когда мир вокруг меняется.

– Не заговаривай мне зубы, – пробормотал Генри.

Он видел своего отца злым, уставшим, разочарованным, – но никогда не видел его несчастным. А отец тем временем встал, подошел к буфету, достал оттуда что-то длинное, завернутое в ткань, положил на стол и развернул.

– Это же меч Тиса, – выдохнул Генри.

– Да. Если хочешь, забирай. – Отец шагнул в сторону, и Генри, настороженно подойдя к столу, провел рукой по серебристым ножнам.

Он сразу узнал это головокружительное, ни с чем не сравнимое ощущение: как будто сам воздух вокруг меча плотный, наполненный волшебством. Меч, способный убить кого угодно. Меч, которым отец убил Тиса и Сиварда. Интересно, если прямо сейчас вогнать этот меч ему в грудь, он умрет, несмотря на свое бессмертие?

– Да, – сказал отец, будто услышав его мысли, но не сделал ни шагу назад.

– Ты ведь делаешь только то, что тебе выгодно, – пробормотал Генри, не убирая руку от металла. – Зачем тебе отдавать мне меч?

– Когда-то все верили, что людей связывают невидимые золотые нити, – уронил отец, глядя на меч. – И сильнее всего эти нити связывают нас с семьей. Ты сейчас очарован красотой дворца, общением с королем, всем этим блеском, но это не твоя жизнь, Генри. Приличия, правила, глупая болтовня и бездействие. Ты свободный и сильный, и тебе скоро там надоест. Я просто хочу, чтобы мы могли иногда проводить время, как раньше. Охотиться, рыбачить. Помнишь наш дом в горах? Там сейчас весна. Вода течет с гор и прокладывает себе дороги через снег, помнишь?

Генри опустил голову. Оглушительный весенний шум, с которым спускается с вершин талая вода, будто был частью его, он помнил его не просто головой – всем телом.

– Там наш дом, Генри, – тихо сказал отец, подходя ближе. – И я даже вспомнить не могу, где еще был так счастлив. Ты можешь сам выбирать, что делать со своей жизнью, и я не буду тебе мешать. Совершай подвиги, побеждай чудовищ, ищи друзей, но давай не будем навсегда прощаться. Пожалуйста. И прости за все неприятности, в которые ты из-за меня попадал. Я хотел сделать тебя сильнее – и разве у меня не получилось?

Генри казалось, что сердце у него грохочет прямо в горле. Это была самая длинная и самая искренняя речь, какую он только слышал от отца, и грустно обвисшие между ними золотые нити, в которые верили предки, натянулись снова. Генри помнил про убитых Тиса и Сиварда, про огненных тварей и сожженные дома, но все это будто отодвинулось. Сейчас его отец был его отцом.

– Расскажи про мою мать, – попросил Генри.

Лицо отца сразу помрачнело.

– Не спрашивай, Генри.

– Раз твоя подруга Джоанна смогла лишить Агату голоса, она вполне могла лишить меня воспоминаний, да? – выпалил Генри. – Ты хотел, чтобы я забыл что-то плохое.

Это пришло ему в голову вчера вечером, и сейчас по лицу отца он понял, что угадал.

– Некоторым тайнам лучше оставаться тайнами, поверь мне, – сказал отец так безрадостно, что Генри отвел взгляд. – Они причиняют только боль.

То же сказала и Секретница, и Генри вдруг испугался того, что может узнать, – но любопытство по-прежнему жгло его, как раскаленное железо. Отец не может знать про цветок памяти, который хранит чудовище. Надо во что бы то ни стало достать цветок и выяснить, на что была похожа их жизнь до Хейверхилла.

– Дома ты коптишь рыбу как-то не так, – медленно проговорил он.

– Тут сделал с розмарином. Эта трава под Хейверхиллом не растет.

Отец нерешительно, будто не знал, что делать с руками, раскинул их в стороны, и Генри показалось, что солнце засияло ярче, когда он шагнул к отцу и тот его обнял. Ему было стыдно чувствовать себя таким счастливым после всего, что сделал отец, но… «Золотые нити», – подумал Генри, уткнувшись лбом отцу в плечо.

– Ты знаешь, как победить Зверя? – спросил Генри, и отец покачал головой.

– За те годы, что я прожил до потери Сердца, лютых тварей в королевстве не было – они появляются не так уж часто. Знаю только, что они злобные и кровожадные, рождаются в отдаленных углах королевства и собирают груды сокровищ.

– Зачем?

– Просто любят отнимать то, что нравится людям. – Отец сжал его плечо и отстранился. – А теперь я уберу со стола и подумаю, как тебе помочь. Мы с тобой в два счета избавимся от этого зверя, вот увидишь. Осмотри пока дом, сад, что хочешь.

– Ты мне разве не скажешь: «Только не ходи в комнату за зеленой дверью», или вроде того? – спросил Генри, внезапно вспомнив какую-то сказку.

Отец фыркнул.

– Худший способ что-то скрыть – это сказать: «Только не ходи туда». Смотри что хочешь. Все, что тебе не надо видеть, ты и так не найдешь.

Меч Генри оставил на столе – не расхаживать же с ним по дому – и вышел на крыльцо, с силой втянув ледяной воздух. Даже когда он три недели назад уходил из Хейверхилла, там не было таких трескучих морозов. Отец выбирал для жизни места одно холоднее другого. Несмотря на мороз, вокруг оглушительно чирикали птицы, и, оглядевшись, Генри понял, что их привлекло. На скамейке с заснеженной спинкой сидела Лотта и, задрав голову, улыбалась стае птиц незнакомого вида – наверное, местных. Генри вернулся в дом, прихватил отцовскую шерстяную куртку, висевшую у входа, и пошел к Лотте. У него было такое отличное настроение, что хотелось им с кем-нибудь поделиться.

– Привет, – сказал он и сел рядом. – Ты что, можешь звать птиц, когда хочешь? Как это вообще работает?

– Сама не знаю. Вот, пытаюсь понять. – Она улыбнулась ему, и Генри невольно улыбнулся в ответ.

Отец выдал ей длинную темную одежку с меховым воротником, шею она обернула вышитым платком с бахромой. Очевидно, все это принадлежало Джоанне, но на Лотте наверняка смотрелось куда лучше.

– Спасибо, что спас меня, – проговорила Лотта. – Когда ты меня поцеловал, это было так… странно. Как будто я обожглась.

– Извини, я знаю, что было неприятно. Мы просто хотели тебя разбудить. У меня дар огня, – объяснил Генри, решив сразу сказать правду.

– Бедный. Тебе, должно быть, тяжело.

Это было совсем не то, что Генри обычно слышал от людей, узнававших про его дар, и он промямлил что-то невразумительное. А Лотта вдруг посмотрела на него странным решительным взглядом, прижала край узорчатого платка к его щеке, прикоснулась к ней губами и тут же отпрянула.

– Извини. Мы… Мы ведь можем погибнуть, верно? – выдавила она, беспокойно накручивая на палец угол платка. – Как все в моей деревне. Просто умереть. А я никогда не целовалась, ну, до вчерашнего дня.

Она смотрела на него, и вид у нее был испуганный и такой живой, что Генри показалось, будто его легкие наполнились воздухом сильнее, чем это физически возможно. Он взял край ее платка и через него коснулся губами ее щеки, положив руку ей на затылок и даже сквозь перчатку чувствуя ее пушистые кудри. Лотта повернула голову и прижалась ртом к его рту. Генри два раза целовался с Розой без всякого платка, но и этот приглушенный тканью отголосок ощущения был прекрасным. Сквозь шум в голове у Генри мелькнула мысль, что поцелуи – лучшее изобретение людей, лучше, чем волшебные предметы и… Со стороны дома раздался гневный вопль, и они отшатнулись друг от друга. Из распахнутого окна на первом этаже высунулся Эдвард.

– Поразительно! – крикнул он. – Ты способен угробить прикосновением, но тебе достаются все поцелуи! Забыл еще одну дуреху, которая влюблена в тебя, как умалишенная? Все, хватит глупостей, идите сюда.

Окно с грохотом захлопнулось, они с Лоттой посмотрели друг на друга – и засмеялись. Генри даже не мог объяснить, что в этом смешного, просто наслаждался хохотом Лотты и своим собственным. А потом ее лицо вдруг поблекло, будто выцвело – она подумала про чудовище, и Генри сжал ее руку и потянул за собой. От того, как она хваталась за его ладонь, ему было хорошо и тревожно, и он снова вспомнил про золотые нити.

– Идем, послушаем, что он там придумал, – сказал Генри, глядя, как она свободной рукой комкает платок. – Идеи у него бывают двух видов: либо ужасные, либо бесценные.

Библиотека по сравнению с королевской была небольшая: четыре полки. Видимо, две с детства знакомых Генри книги, «Лук и стрелы своими руками» и «Звери северных лесов», перекочевали к ним домой именно отсюда. Когда они зашли, Эдвард, сидевший за столом у окна, закатил глаза, будто хотел еще раз отчитать Генри за поведение, но потом раздумал. Он казался не таким больным, как вчера, даже волосы сияли. Отец выдал ему самую простую одежду, рука висела на перевязи, сделанной, кажется, из старого полотенца, но Эдвард все равно умудрялся выглядеть так, будто все вокруг должны при виде него складываться в поклоне. Он поднялся, уступая Лотте место за столом, – больше стульев не было, – и тут в комнату зашел отец. По взгляду, который он бросил на Эдварда, Генри сразу понял: ничего умного отец от него не ждет.

– У меня со вчерашнего дня крутилась в голове одна мысль, – небрежно начал Эдвард, но Генри заметил, какой гордостью сияют его глаза. – Я освежил в памяти «Историю королевства» – благодарю любезного хозяина за то, что разрешил воспользоваться своей библиотекой, – и перерисовал карты тех мест, где лютые твари совершали нападения. Взгляните.

Все сгрудились вокруг стола, и Эдвард подвинул к ним лист бумаги с кучей маленьких схем, нарисованных углем.

– В те времена сообщение между деревнями работало лучше, и все знали, что, если уж тварь напала на какую-то деревню, всем в округе можно забыть о спокойном сне. Но кто именно будет следующим, никто никогда не знал: иногда тварь одну деревню разоряла дотла, а соседнюю не трогала, – продолжил он. – Вот это карта нападений древнего Анборнского чудовища. Оно успело разорить шесть деревень, вырваться с дальнего юга королевства и дойти чуть ли не до столицы, пока его не прикончила команда белых рыцарей. Теперь глядите: я провожу через эти шесть деревень три линии, и они пересекаются в одной точке. А вот тут у меня схема нападений алого волка: он успел пройти по трем деревням на берегах великих болот и шел в четвертую, когда его убили. – Эдвард нарисовал две пересекающиеся линии. – Не буду утомлять вас подробностями, но в остальных случаях все работало примерно так же. А наш Зверь сам сделал ошибку: сказал, что вокруг Разноцветных скал еще три деревни, в которые он наведается и убьет там всех.

Генри потер лицо. Он вдруг вспомнил женщину с большим животом, которую они послали, видимо, как раз в одну из этих деревень. А Эдвард тем временем перевернул лист бумаги: всю другую его сторону занимала карта Разноцветных скал. По краям были четыре жирные точки: деревня Петера и три другие, – и еще две, едва заметные.

– Но вот что самое интересное: на самом деле деревень шесть. Почему о двух он не упомянул? – Эдвард показал на две бледные точки на карте, которые и правда были расположены совсем близко к остальным. – Потому что он о них либо не знает, либо отчего-то не может туда добраться. Они не попадают на прямую, вдоль которой он может наносить удар.

И он нарисовал через четыре жирные точки две линии, пересекающиеся в центре.

– Есть такая шахматная фигура, называется «шут». В старинных книгах ее иногда называли «слон», но поскольку это слово вообще ничего не значит, название не прижилось. Так вот, шут может двигаться только по диагонали от того места, где стоит. Ясно, к чему я веду?

Все покачали головами.

– Когда лютая тварь уничтожит несколько городов или деревень вокруг того места, которое ее породило, ее связь с местом обрывается. С этого момента тварь входит в полную силу, может идти, куда хочет, и будет убивать, пока ее не остановят, – это знали и до нас. Но никто не знал, по какому принципу тварь вначале выбирает, какие деревни уничтожить. А ведь все просто: пока тварь не вошла в силу, ее ходы ограничены, как у шахматного шута. Она может напасть только на то, что лежит от нее по диагонали. Наш Зверь, к примеру, может дойти до четырех деревень, включая знакомое нам Подгорье. Он просто не видит, что поблизости есть еще две, потому что они не попадают в область его ходов. Но, уничтожив все на диагоналях или убив белого рыцаря, наш злобный шут становится как всесильный шахматный ферзь, и может ходить, куда захочет. А вот теперь самое интересное. – Эдвард бросил кусок угля на стол и торжествующе улыбнулся. – Как думаете, что может находиться в точке пересечения диагоналей?

– Логово, – выдохнул Генри.

– За всю историю только несколько раз людям удавалось отыскать несметные сокровища, хранимые лютой тварью. – Улыбка Эдварда поползла к ушам. – А ведь это было бы так просто.

– Но почему никто не догадался сравнить все карты нападений? – спросил Генри, чувствуя, что и сам начинает улыбаться.

– Самое разумное объяснение в том, что им Зверь не приносил ответ на блюдечке. Я в детстве обожал разглядывать карту королевства и вчера весь вечер думал: «Я же помню, что на карте вокруг тех скал шесть деревень, с чего он решил пощадить две из них?» Но мне больше нравится другое объяснение: у предков в распоряжении не было моего острейшего ума.

– Зверь сказал, ему нужны сутки на то, чтобы прийти в себя. – Генри хлопнул Эдварда по плечу, показывая, что впечатлен. – Если мы сможем попасть вот сюда до вечера, если упросим Алфорда помочь нам еще разок, то нападем на Зверя прямо в логове, и я найду цве… Мы найдем его сокровища.

– Есть одна проблема: я плохо сражаюсь левой рукой, тебе нельзя драться, чтобы ты сам не превратился неизвестно во что, а Лотту я в качестве убийцы чудовища не рассматриваю, – проворчал Эдвард. – Остается надеяться, что меч, который любезный хозяин, надеюсь, одолжит нам, нанесет чудовищу смертельную рану, даже если я просто отхвачу ему коготь на задней лапе.

Генри повернулся к отцу. Тот улыбался, как положено любезному хозяину, но Генри всю свою жизнь изучал одно-единственное лицо и легко различал на нем выражения. Отец злился, что не ему в голову пришла эта идея. Он терпеть не мог, когда кто-то другой оказывался умнее его.

– Думаю, лучше всего будет, если я пойду с вами и сам убью Зверя, – спокойно сказал отец, кое-как взяв себя в руки. – Я хорошо обращаюсь с мечом.

И тут Эдвард сделал то, чего в присутствии отца делать было нельзя. Он презрительно фыркнул.

– Я очень благодарен вам за помощь, и вы наверняка хороший охотник, но где вам было научиться искусству обращения с мечом? Эти знания хранят только во дворце. Думаю, что справлюсь сам.

Отец едва заметно поморщился.

– Уверяю вас, юноша, я вполне способен держать в руках меч. Могу показать, – с легким раздражением сказал он. – Пройдемте во двор. Если вы победите меня левой рукой, сможете победить и Зверя, а я тогда, пожалуй, останусь дома.

Эдвард тут же пошел на улицу с таким надменным видом, что Генри едва за голову не схватился, но молча двинулся следом. Когда в лесу два медведя хотят померяться силой, третьему лучше не лезть. Он чувствовал, что Лотта идет рядом, положив руку ему на локоть, но не мог сосредоточиться на этом прикосновении. То, что отец собрался идти с ними, вызывало у Генри такой ворох противоречивых чувств, что шея взмокла. Конечно, о таком союзнике в борьбе со Зверем можно только мечтать, но что, если отец врал? Что, если отец предаст его? Что, если…

Он сел на скамейку, рассеянно сжимая пальцы Лотты, которая тихо поглаживала его ладонь. Отец вынес на улицу два меча: тот, что Эдвард таскал за собой все путешествие, отдал ему, второй взял себе.

– Это тот самый? – благоговейно спросил Эдвард, глядя на меч.

Освальд коротко взглянул на Генри и кивнул.

Бой был таким жалким, что Генри даже смотреть не хотел. Ему не нравилось, с каким удовольствием отец раз за разом выбивал меч у Эдварда из рук. Мысленно он умолял Эдварда прекратить, но тот упрямо поднимал оружие, пока отец коротким выпадом не оцарапал ему шею.

– К вопросу о том, достаточно ли легкой раны, нанесенной этим мечом: не знаю. С тех пор как он был выкован, им воспользовались дважды, и оба раза побежденным пробили грудную клетку, – будничным тоном сообщил отец, опустив меч. – Но есть немалая вероятность, что хватит и царапины, так что теперь вы, молодой человек, скорее всего, умрете.

В глазах у Эдварда мелькнул ужас, и Генри вмешался. Он не любил жестокие шутки.

– Это не тот меч, а обычный, – сказал он. – Отец хотел тебя проучить. Показать, что высокомерие однажды тебя прикончит.

Эдвард вытер лоб и сглотнул.

– Не сердитесь, юноша, – мирно проговорил отец. – Думаю, теперь мы установили, что чудовище одолею я. Вас, Эдвард, оно убьет за полминуты, а ты, Генри, действительно не сможешь сдержаться. Разрушитель, видя опасность, использует огонь. Это инстинкт – как у рыси выпустить когти. Так что вы втроем с юной леди будете наслаждаться зрелищем битвы и убедитесь, что не зря взяли меня с собой. А теперь, думаю, пора в путь. Алфорд нам не нужен – он не будет помогать… – Отец с трудом проглотил слово «мне» и сказал: – второй раз. Это же он перенес вас сюда? Больше некому. В общем, ждите здесь, пойду оденусь.

Он скрылся в доме, а Эдвард хмуро подошел к скамейке.

– Твой отец знает Алфорда и обращается с мечом так, как и во дворце никто не умеет, – пробормотал он. – У него богатый дом и прекрасная библиотека. Скажи мне прямо сейчас, Генри, кто он такой?

Эдвард впервые в жизни назвал его не «звереныш», а по имени, и Генри захотелось все рассказать ему, захотелось, чтобы они вместе придумали, как быть, но он точно знал: скажет правду – все рассыплется. Эдвард каждое утро колотил мечом чучело бессмертного злодея Освальда, и если он только узнает, кто взялся помочь им одолеть чудовище… Некоторым секретам лучше оставаться секретами. И Генри впервые в жизни соврал, глядя кому-то в глаза.

– Он просто охотник, – упрямо произнес он.

Конечно, Эдвард не поверил – он смотрел с таким мрачным подозрением, что Генри в голову пришла одна мысль. Противная и холодная, она билась внутри, как рыбина. Что, если отец провернул этот трюк с битвой на мечах не для того, чтобы поставить Эдварда на место, а чтобы их рассорить? Посеять между ними недоверие, испортить дружбу, которую Генри так хотелось получить. Эдвард еще минуту внимательно глядел на него, а потом отвернулся. На крыльцо вышел отец – в сапогах и куртке, с мечом Тиса в одной руке и с тем мечом, который Генри выдали во дворце, в другой.

– Хороший меч. Утром я его заточил, – бодро сказал он, протягивая Генри пояс с ножнами. – Драться тупым мечом – все равно что целоваться с девушкой через платок.

Он улыбнулся Генри, показывая, что шутит, и тот выдавил улыбку в ответ. Ему отчего-то было неприятно, что отец тоже следил за ними из окна.

– Пойдемте, друзья. – Отец, кажется, успокоился, и снова был само обаяние. – Я не зря когда-то выбрал себе дом именно здесь. В королевстве пять кротовых ходов, все они в отдаленных, малонаселенных местах, и один из них – прямо тут.

Они обогнули дом. За ним росло дерево с разломом посередине ствола – не такое уж высокое, но по сравнению с местными хилыми елочками даже оно казалось гигантом. Из разлома дул слабый теплый ветер.

Значит, отец не всегда звал Джоанну, когда ему нужно было куда-нибудь отправиться. Генри невольно спросил себя, не расположен ли третий ход около Хейверхилла и не потому ли отец выбрал эту деревню, чтобы скрываться там вместе с ним.

– Есть только одна проблема, – жизнерадостно объявил отец. Генри казалось, что силы и азарт возвращаются к отцу с каждым вдохом. Его уже было не сравнить с бледным, уставшим человеком, которого он встретил вчера. – Кротовые ходы понимают только простые, четкие приказы: названия населенных пунктов или крупных, известных мест вроде Ледяного леса. Непостоянные вещи, скажем, «логово большого злого чудовища» им предлагать бесполезно – выведут в такую глушь, что домой потом не вернешься. Поэтому нам придется прогуляться. Надеюсь, у всех удобная обувь.

И Освальд шагнул в разлом первым, громко сказав: «Самый высокий пик Разноцветных скал». Из щели сразу потянуло промозглой дождевой сыростью, и Генри протиснулся следом, успев заметить тяжелый, неспокойный взгляд, которым наградил его Эдвард.

Проход сужался с каждым шагом – хорошо, что шагов пришлось сделать всего пять. Увидев, где они оказались, Генри присвистнул.