Глава восемнадцатая

Алёха обернулся. Орнели стояла позади, чему-то улыбаясь, на кончиках её пальцев – Алёха готов был поклясться – горел огонь и не обжигал её, и рассматривала она Алёху с интересом.

– А что? – запальчиво переспросил он.

– Ты сам лошадей не найдёшь, – покачала головой Орнели, так про нечисть и не ответив. – Пойдём, вместе поищем.

– А как же Бень… ард? – удивился Алёха.

– Ничего с ним не будет, – чуть улыбнулась Орнели. – Я ему Огонь-Хранитель оставила. Никто не подойдёт.

Спрашивать, в чем подвох, Алёха не стал.

– Ты что, лошадей тоже чуешь? – недоверчиво спросил он.

– Они же боятся, – пояснила Орнели. – Ты, наверное, тоже меня боишься?

– Да, – честно ответил Алёха. – Я таких ещё не встречал.

Даже если бы он сказал – не боится, ничего бы это не изменило. Все равно она сильнее и это знает. А так – пусть считает, что Алёха скорбный, хоть опасности от него не ждет.

– Ты всегда так могла? – поинтересовался он, имея в виду все сразу. И поиск, и предметы.

Орнели кивнула.

– Но я новому постоянно учусь. Дары работы требуют, иначе Мать гневается, отобрать их может. И если дар не во благо людям обращать – тоже лишить может.

Ну, теперь стало ясно, почему она Алёху не удавила на расстоянии. А вот любопытно, Тобеш того предателя как убил? Скорее всего, обычно, ножом там или по голове тюкнул, зачем ему рисковать своим даром.

Орнели уверенно шла вперёд, ничего не боясь, раздвигала ветки руками, и парочка ожидаемо прилетела Алёхе прямо в многострадальную физиономию, но он даже не огрызнулся.

– Бенард сказал мне, что ты у рыцаря Матиша в замке сидел, – засмеялась Орнели. – А я, когда с королевой была в обители, видела и не такое. Видящая Сестра – рука Всевидящей. Чем больше Сестре благодати, тем больше она даров Матери в мир несёт.

– И тебе это надо? Ой.

Алёха сдержал в себе ругань, приложил руку к губе, по которой проехалась ветка, и увидел кровь. Орнели обеспокоенно обернулась, подошла к нему ближе, виновато протянула руку, но Алёха на всякий случай шарахнулся.

– Само пройдёт, только ты ветки придерживай, – буркнул он. – А то в следующий раз ещё по глазам мне заедешь.

Орнели обиженно развернулась и быстро пошла вперёд. Алёха за ней не спешил, потому что обдумывал новую мысль: сейчас она заведёт его в чащу, там пырнёт ножиком, и опять же – конец игре. Может, тогда он наконец очнётся дома под автобусом?..

Вот сколько они уже так идут?

– А почему ты отца найти не можешь? – Ведь не хотел же спрашивать, само вырвалось. – Если ты Бенарда нашла? Да еще и это, лес кругами водил?

Орнели остановилась на секунду, но снова пошла дальше и даже головы не повернула.

– Раньше не знала, теперь думаю – Онариш ему амулет сделал, такой, чтобы его никто не нашел. Конечно, когда с ним был Бенард… – она вздохнула. – А сейчас отец, наверное, про этот амулет и думать забыл.

– Тебе колдун просто так не нравится?

Вот теперь Орнели обернулась, и вид у нее был рассерженный.

– Я сказала тебе – нельзя дар во зло обращать!

И пошла себе дальше, как ни в чем не бывало. Допустим, Алёха все-таки был не дурак и вот это вот – Светлая Сторона, Темная Сторона – сразу понял. А если совсем разбираться, то не все ли равно? Если ребенку грозит опасность? Вот он тогда израильский фильм про освобождение заложников в Уганде смотрел. Коммандос же вообще в третью страну за заложниками отправились, и что там скажет мировое сообщество – им было плевать. Молодцы, потому что – а кто, если не они? Людям ведь помощь нужна.

А ещё Алёха думал, что Орнели очень странная. Ну кто в её возрасте захочет уходить в монастырь? Да по доброй-то воле? А она даже вроде обрадовалась, что замуж теперь не надо. Нет, точно, с ней надо держать ухо востро. Если получится.

– Вот и лошадь, – объявила Орнели, повернувшись к Алёхе. – Веди её, а я вторую найду.

Да лучше бы она его взяла и на месте зарезала. Но ничего Алёха поделать не мог, поэтому подошёл к проклятому мерину – ладно, это хоть та ещё тварь ленивая – и, про себя помянув всех коней на свете недобрым словом, потянул его за верёвочки.

Мерин нехотя повернул голову, но даже брыкаться ему было лень. Алёха воздал хвалу провидению, а заодно и Всевидящей Матери, раз уж она тут главная, что они нашли не ту коняку, на которой каталась сама Орнели. Потому что быть бы сейчас Алёхе покойником, а кто его знает, может, от лошади обратный перенос в его мир не сработает.

– А куда мне идти-то? – спросил Алёха, пока мерин не передумал. Орнели засмеялась:

– Туда, – махнула рукой и скрылась за деревьями.

«Куда – туда!» – мысленно простонал Алёха. Он что, помнит, откуда они пришли? Да она точно смерти его хочет. Ведьма. А Бенька ещё с ней обнимается… хотя нет, это вряд ли, он же совсем пацан. А может, она и правда умеет затуманивать разум? А может, у Беньки в голове уже торчит какой-нибудь странный хоркрукс?

И Алёха решил положиться на волю случая. Он представил, что кинул кубик, и тот сам по себе указал на клетку «вернуться на ход назад». То есть – прямо туда, где остался Бенька. Без всяких приключений и выкрутасов. Потому что хватит с него уже, да он больше в жизни ни одну игру не откроет!

Если будет где открывать…

Мерин покорно брёл, кажется, даже сам. Алёха просто машинально переставлял ноги, надеясь, что лошадь, в случае чего, окажется добычей более привлекательной, а сам он успеет залезть на дерево. Все равно в нем почти нечего жрать! А мерина хоть визуально больше.

Но лес был тихий и даже не водил Алёху кругами. Собственно, об этом Алёха еще раз вспомнил уже тогда, когда увидел впереди огонёк, и порадовался, что не раньше. Паника в лесу – дело последнее, и да, никогда в жизни по доброй воле он больше не сунется никуда дальше кольцевой автодороги. Ну, если только в границах города. И если только в аэропорт.

Мерин без возражений встал там, куда Алёха его поставил, и вроде бы сразу заснул. Алёха подошёл ближе к костру – Бенька безмятежно спал, положив руку под голову, а вокруг него сияло что-то странное. Защитное поле? Здорово. Сейчас оно ещё и орать начнёт?

Проходить сквозь это поле Алёха не решился. Зато его внимание привлекли картинки. Бенька, пока их ждал, что-то рисовал на песке – или это был не песок, а глина? Но это было неважно.

Потому что картинки двигались.

Алёха протёр глаза. Нет, ему точно не показалось.

Темнота мешала толком рассмотреть то, что на картинках было изображено, хотя Алёхе очень хотелось. Пытаясь повернуться как-нибудь поудобнее, он неосторожно тронул рукой светящееся поле, и оно издало гулкий низкий звук – неприятный – и сразу пропало. Мерин заржал. А Бенька вскочил.

В общем-то, так себе защита была.

– Алох?

– Ну да, а кто ещё может быть, – пожал Алёха плечами. – Это ты рисовал? Красиво.

Красиво оно или нет, конечно, было неясно. Но надо было что-то сказать, и желательно – приятное. Бенька же вспыхнул, покраснел как осенний кленовый лист, и быстро затёр рисунки ногой.

– Ну и зачем? – удивился Алёха. – Я даже не…

– А кому это надо, – буркнул Бенька. – Глупости.

И сел, отвернулся к костру. Алёха заметил, что он сунул руки в пламя, но не отдёрнулся. Значит, и вправду огонь его не обжигал.

– Послушай, – тронул его за плечо Алёха, хоть и знал, что Беньке это, скорее всего, не понравится. –Ты… где-то учился этому?

– Этому не учатся, – вздохнул Бенька. – Это или есть, или нет.

– Ты мне это уже говорил, – обиделся Алёха. Пусть они и считают его дурачком, но не до такой же, в конце концов, степени. – Но ведь это… это же замечательно!

Бенька нехотя повернул к нему голову. Подумал, наверное, что Алёха над ним издевается, только вот зря.

– Это очень здорово, – продолжал Алёха. И действительно – здорово, и не опасно для окружающих, как пиромагия или вот то, что эта вредина Орнели вытворяет. – Это ещё лучше, чем розы Амарека. Правда.

Бенька смотрел с недоверием.

– Ты что, в самом деле так думаешь? – спросил он, прищурившись. – Розы и вот эти…

– Конечно, – Алёха на полном серьёзе кивнул. – А если ты научишься по-настоящему рисовать, твои картины тоже будут живые?

Бенька пожал плечами и почему-то сжал губы.

– Не знаю, – наконец сказал он. – Какая разница. Такой дар мне стыдно иметь, я просто… устал очень, уснул и не стер их, – закончил он совсем тихо.

– Это же искусство! – Алёха для пущей убедительности даже вытаращил глаза. – Оно дарит радость!

– Вот это? – Бенька вытаращился на него, словно Алёха обозвал искусством коровью лепёшку. – Ты, конечно, можешь этого и не понимать, – процедил он сквозь зубы, – но ты словно не в замке жил, а в лесу.

– Да при чём тут замок? – вспылил Алёха. – Это же…

Бенька тяжело вздохнул и спросил его, словно маленького ребёнка:

– Ты знаешь, что такое искусство?

– Конечно! – бодро ответил Алёха. – Да это же все знают…

– И что же? – с откровенной иронией поинтересовался Бенька.

– Это… – начал Алёха – и запнулся. И растерялся. Как же так? Он же ведь отлично знает, что это такое! А сказать не может. – Это красота, – выдавил он из себя. И добавил всплывшее в памяти: – И образы.

Бенька снова вздохнул и поглядел на него снисходительно и печально.

– Ты просто скажи, какое оно бывает, – предложил он.

– Да не знаю я! – возмутился Алёха таким допросом. Тоже экзаменатор выискался. – Разное! Живопись вот – искусство!

– Низкое, – раздражённо сказал Бенька. – А мне не пристало таким заниматься, – добавил он очень сердито. – Если бы стихи или музыка… если бы меня так цырна слушалась! Или самдал!

– Да картины в сто раз лучше каких-то стихов! – запальчиво воскликнул Алёха и прикусил язык под Бенькиным взглядом, да, кажется, поздно.

– Ты… ты просто неуч! – отрезал Бенька, кажется, даже не сразу подобрав эпитет.

И отвернулся, возмущённо, зло и обиженно. А Алёха сел и попытался понять, что он опять сказал не так и в каком это смысле искусство – «низкое». Вот если по ассоциации с кино, то какое можно назвать низким? Комедии, наверное? Нет, какой-то тут странный мир… чем, ну чем дурацкие стишки хуже картин? Кто тех поэтов вообще знает, а картины вон в музеях висят и миллионы стоят. А какой стишок стоит миллион? Да никакой! Музыка может, да… хотя нет – никакая музыка столько не стоит тоже.

Хотя, может, у них тут по-другому всё. Даже наверняка.

И что сказать Беньке? Если у них тут картинки – как у нас стишки? Хотя вот есть… был же Пушкин. И этот… разные, в общем, поэты были. Их тоже великими называют и в школе учат… у-у-у, как это Алёха ненавидел! Нет, всё-таки в его нынешней жизни точно есть что-то хорошее. Например, ему никогда уже не придётся учить стихов. Никаких.

– Низкое – это обычные, – сказал наконец Алёха то единственное, что придумал. – А у тебя они движутся же. Как в… – он хотел было сказать – «как в мультиках», но вовремя спохватился. – Так целые истории рассказывать можно. Показывать.

Бенька сначала никак на эти его слова не среагировал. Алёха решил уже, что опять брякнул глупость, но Бенька вдруг развернулся и с какой-то нереальной и даже немного пугающей по этой причине серьёзностью переспросил:

– Показывать истории? То есть, это почти как литература?

– Это лучше! – со всей доступной ему убедительностью признался Алёха. – Это как и театр, и литература!

Сказать-то он сказал, и даже воскликнул – и тут же язык и прикусил. Потому что кто их тут знает – может, у них стихи можно, а простую литературу тоже фу? И нельзя? А театр вообще… вот когда-то, вспомнил Алёха, актёров даже на кладбищах не хоронили. Ой, кажется, он опять что-то совсем не то ляпнул…

– Театр, – тихо-тихо прошептал Бенька – и вдруг… разревелся. Правда, беззвучно – просто слёзы потекли по щекам, а Бенька их даже и не утирал.

Алёха перепугался не на шутку. Вот как вернётся сейчас Орнели, увидит всё это и решит, что Беньку тут… кто её знает. Пороли. Или ещё что. И всё – вздёрнет Алёху на суку прежде, чем он рот откроет. Или придушит, как Вейдер своих адмиралов. Алёхе, собственно, способ будет абсолютно неважен, главное – результат.

А Бенька останется совершенно один!

– Ты… не реви, пожалуйста, – попросил он. И хотел было добавить – потому что тебе же нельзя, но уже не успел.