Глава 17. Ева

Из сада этот нелюдь тащит меня сразу в машину. Опять! Хотя, так даже лучше. К нему домой не хочется совершенно. И чем меньше я буду находиться в стенах этой золотой клетки, тем лучше.

А едем мы в один из пафосных торговых центров. Хорошо, хоть сел Игнашевский впереди, его присутствие угнетает, его прикосновения злят. Целовал меня в этот раз не так бешено, но все равно, все равно мне хотелось сорваться с места и убежать, куда глаза глядят. Что уж говорить о прочих «ласках». Мне все время кажется, что он не остановится, что вопьется в кожу зубами. И это лишь начало, и между нами еще ничего толком не было. Страшно подумать, что будет, окажись мы в кровати. Но сейчас страшнее другое - ожидание вечера. Надо попытаться расслабиться, отвлечься, иначе доведу себя до нервного срыва.

До центра добираемся за час с небольшим.

- Готова? - открывает для меня дверь.

На что получает кивок.

- Научись уже разговаривать, Краснова, - не дожидаясь, хватает за руку, к счастью здоровую, и вытягивает меня из салона. - Ведешь себя, как амеба, а мне амебы не нравятся.

Да плевать я хотела, что тебе нравится, а что нет. Игнашевский тем временем пропускает свои пальцы через мои, сжимает ладонь. Тактильный маньяк не иначе.

- Давай пободрее, милая. Сегодня ты из замарашки превратишься в настоящую куклу Барби. Купим тебе побольше одежек и все без застежек, - слащаво усмехается.

И начинается… павильоны за павильонами, небольшой перерыв на перекус и опять магазины, магазины, магазины. Каждую вещь Игнашевский оценивает лично, многое, что нравится мне - заворачивает, а от чего откровенно тошнит - берёт. Ему подавай открытое, короткое, что всегда можно снять, расстегнуть, развязать или вообще порвать. Иначе, зачем мне это безвкусное и пошлое гипюровое платье без подклада? Я в нем как голая, а Ян в восторге.

- Ты само очарование, - кладет руки на бедра, затем спускается к ягодицам, сжимает их. И все это при продавцах. Фу, позорище! Хорошо хоть других покупателей нет, а то я бы просто сгорела от стыда.

- Ничего очаровательного, - бормочу чуть слышно.

- Почему же?

- Где мне в этом ходить?

- Встретишься меня как-нибудь с работы в нём. Не переживай, надолго оно в твоем гардеробе не задержится.

- И сколько таких нарядов вы намереваетесь испортить?

- Не вы, а ты для начала. Не знаю, под настроение, крошка. Тебе же они все равно не нравятся.

- Стоит ли тогда так тратиться.

- Пока что я готов на тебя тратиться, - как-то слишком недобро усмехается, отчего по спине бежит мороз. - Но если будешь постоянно кукситься, могу и передумать. Заставлю ходить голышом.

Да уж, столько вокруг красивой стильной одежды, а мерзавец предпочел красоте вульгарщину. И видимо настолько его утомила моя кислая мина, что он очередной раз хватает меня за руку и тащит к вешалкам.

- Выбери что-нибудь по своему вкусу. Что угодно.

- Спасибо, но мне роднее в своих вещах.

- Нет, куколка. Эти тряпки уже отправились на помойку.

- Что? - и слезы мгновенно подступают. Да как он смел? Там было все самое любимое, самое удобное. Выходит, прислуга рылась в моих вещах. Как же хорошо, что я спрятала камеру в футляре с прокладками.

- Или ты сейчас выбираешь себе новое, или мы уходим. Надоело, - а голос резко грубеет, вот он - настоящий Игнашевский.

- Хорошо. Сколько у меня времени?

- Час.

Приходится взять все заново. Джинсы, кофты, несколько платьев на повседнев, блузки, вплоть до колгот. Правда, ценники у вещей вызывают шок, на бирках мелькают звездные бренды - Шанель, Версачи, Луи Виттон, Диор. А сидит одежда действительно хорошо, будто сшита специально для меня. Игнашевский меж тем сидит на диване, листает журнал. Его не волнуют эти тряпки. Для себя, вернее, меня, он уже выбрал необходимое. И сейчас на его лице поселилась вселенская скука, однако нет-нет, да на продавщиц поглядывает. Для него женщины пустое место, он их оценивает лишь с позиции - переспать, не переспать, не более. Те в свою очередь улыбаются ему, глазки строят, задницами крутят с удвоенной амплитудой. Какая мерзость! Причем видно, играют. Но так неумело, так очевидно. А мне становится еще противнее, поэтому поскорее отворачиваюсь.

Но не проходит и минуты, как ощущаю его руки на талии:

- Не нравится, да? - обдает шею горячим дыханием.

- О чем вы? То есть, ты.

- Я видел твой взгляд. И мне это льстит. Но не волнуйся, подобные селедки мне не интересны. За них я бы и сотки не дал.

- Меня это должно обрадовать? - резко разворачиваюсь к нему лицом.

- Да, - касается щеки, - должно. Это твой счет сегодня пополнился на шестьсот тысяч, не их.

- Верно.

- Смотрю, набрала всего, что нужно.

- Набрала.

- Тогда идем к кассам. И мне уже не терпится обратно. Не терпится сделать с тобой что-нибудь эдакое.

В этот момент роняю вешалку, а подонок расплывается довольной улыбкой. Рад, что мне плохо, что страшно. Ему это доставляет удовольствие.

- У меня будет просьба, - и смотрю ему в глаз.

- Какая? - снова ведет пальцами по щеке, касается губ.

- Пожалуйста, без боли. Без сильной боли.

- Значит, со слабой болью можно? - нависает надо мной. - Думаешь, скручу тебя и выпорю? Как в первый день?

- С тебя станется, - прикрываю глаза.

- Я бы с радостью, куколка, - шепчет в губы, - но у меня немного другие планы. Однако ты все равно поймешь, как нехорошо заставлять меня нервничать.

Дальше следует ресторан, где я с трудом запихиваю в себя какой-то непонятный салат. А Игнашевский следит за каждым моим движением, каждым взглядом. Изучает… я тоже смотрю на него. Какой же он медведь. И вот такой гигант любит издеваться над женщинами, унижая их, опуская. Разве это мужчина? Нет, это малодушная тварь неприлично больших габаритов.

- Что-то не так? - облизывает чайную ложку.

- Все в порядке, - опускаю взгляд в тарелку.

- А тебе идет это платье, - и откидывается на спинку диванчика, чайной ложкой тем временем продолжает постукивать себе по губам.

Платье, и правда, отличное. Тонкий трикотаж, который практически не ощущается кожей, длина чуть выше колена, рукав три четверти, широкий ворот, а главное цвет - топленое молоко. В нем тепло, комфортно.

- Благодарю, - после чего поднимаюсь. Мне срочно надо умыться, щеки буквально горят, да и чувствовать на себе взгляд этого волкодава на протяжении всего вечера - то еще «удовольствие».

- Куда собралась? - и ложечка замирает на мгновение.

- В дамскую комнату.

- Возвращайся поскорей, - усмехается.

Могла бы, не вернулась. А я и могла, но сама себя загнала в угол. Дура не дура, уже не важно. Хотя, определенно дура.

В туалете ресторана спокойно, чисто, играет приятная музыка, честное слово, сидела бы здесь и сидела.

Открываю кран. Прохладная вода - как же хорошо, как же чертовски хорошо. А капельки бегут по щекам, капают на платье, вода попадает на волосы. Но лицо продолжает гореть, сердце заходиться. Не хочу возвращаться в зал, не хочу видеть этого божка недоделанного. Однако божок будто читает мои мысли на расстоянии, и уже через минут пять дверь удобной открывается.

- Что ты здесь делаешь? Это, вообще-то, женский… - смотрю на Игнашевского в упор.

А он, не говоря ни слова, запирает дверь на ключ, откуда бы только он у него взялся, и направляется ко мне. Ключ медленно кладет на край раковины.

- Сними платье, Ева.