45. Оля. Товар лицом

— Там медведь, — спокойно и чуть даже отстраненно говорит Александр, глядя в окно.

— Эм-м-м… — я торопливо вытираю руки полотенцем, кидаю быстрый взгляд на невозмутимо сидящего за столом отца Савы, которого информация о гуляющем по двору медведе тоже не особо взволновала, потом на темную махину Кеши, сонно обнюхивающего будку Жучка, наверно, в поисках дополнительных сокровищ, а после — на спокойно стоящих у дерева охранников.

Спокойных — это потому что они Кешу не видят. Пока.

— Я сейчас… Прошу прощения.

Выхожу из дома, иду к Кеше.

Охранники, заметив движение у крыльца, оживляются, смотрят на меня.

— Вон! Вон он! Медведь! — орет один из мужиков с дерева, — бешеный, говорю же!

— Кеша, — я вовремя отвлекаю удивленно вскинувшегося на звук медведя, — пошли, пошли, я тебе яблочек дам. Яблочко хочешь? М? Вку-у-усное…

Подхватываю со стола еще яблок, сую ему прямо в подвижную пасть.

Слышу, как щелкают затворы, сердце замирает.

Если у кого-то нервы не выдержат сейчас?

Блин, надо было сразу сказать, что мужики на дереве не врали, и медведь есть!

Но я как-то растерялась…

Не часто приходится принимать таких серьезных гостей.

Я прекрасно помню, что про Симоновых говорила моя напарница по клинингу, как она отзывалась про Саву, про Александра. И, по-моему, даже про самого хозяина дома что-то болтала.

Я помню, какой он, этот дом.

И понимаю, что наши миры ни в каком варианте не могут пересечься. И что мой мясной пирог… Это даже не смешно.

И тем не менее, это они приехали, пришли в мой дом, ведут себя уважительно, кстати, спокойно и даже дружелюбно расспрашивая про то, как мы познакомились с Савой, сколько… эм-м-м… дружили, как давно он здесь и прочее, прочее, прочее.

Оглядели внимательно кухню-гостиную, поизучали фотографии папы и мамы, фотки деда в молодости и в более взрослом возрасте. Фото бабушки.

Пили чай, ели пирог. Хвалили.

И мое волнение поутихло, хотя полностью не прошло.

Я просто как-то успокоилась, почувствовав себя полноценной хозяйкой дома.

Да и дедушка скоро должен был вернуться же.

И браконьеры сидели смирно на дереве, я посматривала.

А вот про Кешу забыла!

Ну бывает такое!

И теперь спешно пыталась исправить ситуацию. Здесь же и кричать нельзя, Кеша может возбудиться, и тогда фиг я его остановлю, он же не дрессированное животное, а дикое.

И в то же время надо как-то дать понять мужчинам, что стрелять нельзя.

Стрельба не особо поможет, во-первых, Кеша, даже раненый, на одной злости и нагулянной за лето массе, до них добереться и может покалечить. Да и вообще…

Нечего мне тут свои порядки устанавливать!

Я встаю так, что попасть прямо на линию огня, надеясь, что у вновь прибывших хватит терпения и ума не сорваться.

— Кеша, пойдем, пойдем…

Я заманиваю медведя обратно к его зимнему убежищу, надеясь просто запереть зверюгу там, по крайней мере, на время гостевания родственников Савы.

А то неправильное мнение могут составить обо мне!

Первый раз общаемся, видимся, можно сказать, а у меня тут бардак на бардаке: браконьеры, стрельба, медведь еще!

Никакой пирог с мясом не исправит первое впечатление!

Кеша идет, радостно вынюхивая яблоки, я кошусь на возбужденных охранников, слышу вопли мужиков с дерева.

И вдруг все, словно по мановению волшебной палочки, прекращается.

Охранники опускают стволы, браконьеры затыкаются, потому что часть этих стволов переводится на них.

А на крыльце стоит и щурится на нас с Кешей старший Симонов.

Судя по всему, это он, негласно, одним движением, переориентировал своих охранников на другие цели.

Киваю ему с благодарностью, утягиваю Кешу за дом опять. Яблок не хватает, но у деда имеется сушеная рыбка, развешанная на веревочке как раз за домом.

Обрываю несколько штук, даю Кеше понюхать и кидаю в погреб.

Медведь с урчанием скатывается вниз, а я захлопываю за ним дверь, с облегчением запираю на засов.

Долго его так не удержишь, он пока что не укладывается еще окончательно, но зимой мы его запираем, чтоб не разбудили случайно.

Возвращаюсь обратно, подхожу к отцу Савы, курящему на крыльце и о чем-то разговаривающему с сыном.

Они очень похожи сейчас. Словно копии друг друга, оба темноволосые, высоченные, широкоплечие и опасные.

Удивительно, что Сава как-то не в их масть, хотя… Мысленно представляю его рядом с отцом и братом…

Тоже похож.

Очень.

Просто светлый, и глаза очень светлые. И улыбчивый, в отличие от них. А так — копия.

И Богдан этот — тоже копия.

Я раньше их сходства не замечала, потому что не видела старших Симоновых, а с Савой как-то в голову не приходило сравнивать его “друга”.

Но теперь вспоминаю и понимаю, что похожи, очень похожи.

Брат, возможно двоюродный. Но порода на лице, как говорится.

Подхожу ближе к Симоновым.

— Прошу прощения, Кеше скоро в спячку, вот он и мается. Да еще и ранили, взбудоражили… Он больше не выйдет, я его заперла. Можно успокоить ваших охранников.

— Наших охранников я бы наоборот сильно побеспокоил… — говорит старший Симонов, — расслабились. Медведя не заметили.

Я пожимаю плечами.

Не объяснять же, что медведь может быть очень незаметным. Это только с виду он увалень, а на самом деле — очень хитрый, осторожный и внезапный в своей атаке зверь.

— А ты его выкармливала, да? — спрашивает Александр.

— Да, — киваю я, — мы его нашли в берлоге, только-только родился, слепой еще был. Мать убили браконьеры… Выманили зимой из берлоги и… А мы его забрали. Дедушка говорил, что не выживет, никаких шансов. А я его кормила из бутылочки, грела. Спал со мной даже. Вот и вырос…

— Сколько ему? Взрослый ведь.

— Шесть лет в этом году. Большой, да.

— И проблем не было?

— Нет… — я считаю нужным пояснить, — он чипированный, мы отслеживаем перемещение… И здесь же не охотничьи угодья, охотники тут не ходят, других самцов тоже нет, медведи свою территорию охраняют, Кеша никого не пустит, другого самца, я имею в виду. А сам не уходит далеко, не любит. Местные его знают, обходят стороной. Да и у нас тут не сильно гуляют, все же, не парк… Случайных людей не бывает… Практически. Это что-то в этот раз много. И дедушка поехал искать. И эти вот… Пришли. Стреляли в него. Зачем? Из мелкашки тем более… Баловство. И Кешу разозлили. Еще и стрелять не умеют, и руки слабые, отдачей чуть ли не сносило… Какая таким охота?

Я рассказываю, не скрывая удивления в голосе, и не сразу замечаю, что оба Симонова смотрят на меня, внимательно так, серьезно. И взгляды у них похожие. Испытующие. Исследующие.

Я хочу спросить, что не так, но не успеваю.

К воротам подлетает дедов козлик, дверь еще не успевает открыться, как с заднего сиденья, выбравшись через окно, ко мне мчится Жучок.

Не обращая внимания на заполонивших двор людей, он прыгает на меня и принимается, повизгивая, облизывать руки и тыкаться мордой в ладони. До лица не достает, я уворачиваюсь.

Смеюсь, обнимаю за мохнатую шею:

— Фу, ну фу же! Дурень…

— Нет, не волк… — слышится задумчивый голос Александра с крыльца, — хвост кольцом. Помесь, скорее всего. Скажи нашим, чтоб от нервов что-то принимали. Пиздец же, опять стволы расчехляют. Придурки.

— Олька! — Жучок уже не прыгает на меня, а просто крутится, обтираясь мордой о ноги и скалясь на стоящих неподвижно Симоновых, а я едва успеваю обернуться, как снова попадаю в объятия.

И вот этому человеку я позволяю себя целовать в лицо, щеки, губы. Быстро, лихорадочно покрывать поцелуями, стискивать в голодных тревожных объятиях, так сильно, что дышать получается через раз.

От Савы пахнет лесом, волнением, бьет жаром и безумием.

— Птичка моя… Блядь… Чуть не сдох, реально, чуть не сдох!

— Эй, щегол, ты в моем доме, — дедушкин окрик никак не тормозит Саву, он не слышит его даже! Тискает меня, словно на комплектность проверяет, осматривает блестящими светлыми глазами, дышит тяжело.

— Олька, ты как? Ничего они тебе? Блядь… Чтоб я еще хоть раз… Хоть раз…

— Нет, какие все же дети неслухи пошли, — возмущается дедушка, подходя ближе.

Я его не вижу, все мое зрение, обоняние, весь мозг мой — полностью заняты Савой, и только им, но краем сознания реальность воспринимаю.

И ощущаю, что во дворе как-то очень уж много народу становится.

Явление дедушки, Савы, Богдана и Жучка не осталось незамеченным.

Охрана Симоновых подтягивается к месту событий.

— Отпусти внучку, щегол наглый, — командует дедушка, опасно поводя ружьем, а Богдан, кинув взгляд на стоящих спокойно и наблюдающих за этой сценой отца и сына Симоновых, скалится весело:

— Да ладно вам, Петр Игнатьевич, него после этого всего нервный тик будет. Дайте кайфануть.

— Слабак, значит, раз нервы такие тонкие, — наставительно отвечает дедушка.

— Олька… Блин… Олька моя… — Сава поднимает меня над землей, сажает себе на бедра, заставляя обхватить себя и руками, и ногами, и это тоже активно не нравится деду, но тут в разговор вступает старший Симонов.

— Никифор, здравствуй.

Дед молчит.

Я, закрыв Саве рот пальцами, поворачиваюсь и с удивлением смотрю на лицо дедушки. Так его не называли. Ни разу на моей памяти.

Почему отец Савы сказал ему это?

Никифор?

Почему Никифор?

— И тебе привет, Сим-Сим, — наконец, спокойно, с расстановкой, отвечает дедушка.

И я понимаю, что чего-то не понимаю.