9. Сава. Самое темное время перед рассветом…

— Что это?.. — тихий измученный шепот, дрожащие искусанные губки, блестящие в полумраке вагона огромные испуганные глаза. В них огни отражаются. И мое безумие.

Моим пальцам мокро и горячо.

Она сжимает их, все еще сжимает собой, держит. Не отпускает. Она меня всего держит, блядь…

Влип я, да так, что невозможно отлепиться.

— Это? — улыбаюсь и целую ее в приоткрытые губы, мягко, утешающе, — это — кайф, птичка…

Она медленно моргает, затем длинно всхлипывает.

Невероятные глазищи свои еще шире распахивает, словно осознавая только теперь, что произошло, и дергается всем телом, стремясь вырваться из моих рук.

Но я, естественно, не пускаю.

Применяю силу, удерживая ее на месте. На коленях своих. И на члене, чего уж там. Он, кстати, того и гляди лопнет от напряга. Дико больно, низ живота сводит от недополученного кайфа. Но продолжать не собираюсь, конечно.

Птичка моя, судя по всему, вообще нежный цветочек, и все для нее впервые.

И я ее, само собой, хочу, дико хочу. Так дико, что голова отключается, и даже секс на глазах у всех, прямо в этом гребанном сидячем вагоне, уже не кажется чем-то кринжовым.

И, если бы у Оли был хоть небольшой опыт в этих делах, я бы не тормознул. Потихоньку, помаленьку, посадил бы на себя и покачал… Мягко-мягко, сладко-сладко, медленно-медленно… Дождался бы, как она окончательно одуреет от темпа, и долго бы со вкусом трахал…

Но Оля — маленькая и сладенькая целочка. И устраивать ей первый раз вот так, прямо на глазах у всего вагона… Нет уж. Перебьются! Я — тот еще собственник. Симоновы своим не делятся.

А ее первый раз — определенно, мой.

И я хочу его выпить до дна, сожрать полностью, в одно лицо. Без подрачивающих на сладкий нежный возбужденный щебет птички придурков.

Это Оля наивно думает, что весь вагон спит… Ага, как же!

По крайне мере, двое мужиков в нем точно бодряком. Те, кого братишка отправил со мной в это офигенное путешествие.

Они по службе спать не должны. И дрочить, кстати, тоже. Но последнее — не отследишь…

— Тихо, тихо… — утешающе скольжу губами по влажному от напряжения и стыда виску, собираю сладкие капельки пота. — Тихо, птичка… Все хорошо…

И тихонько толкаюсь опять пальцами в нежную мякоть.

Оля тут же захлебывается судорожным вздохом и вытягивается на мне в струнку.

Восприимчивая какая… Охереть…

— Пусти… — шепчет она жарко мне в шею, — пусти… Стыдно так…

— Ничего не стыдно… — отвечаю я, — все хорошо… Тебе понравилось?

— Не знаю… — жалко бормочет она, — не понимаю…

Аккуратно освобождаю влажные пальцы и провожу ими по ее губам.

— Оближи, птичка…

Осознав, что происходит, снова задыхается и пытается отпрянуть.

Не позволяю, перехватываю посильней и целую. Горячо, глубоко, с наслаждением слизывая ее терпкий вкус возбуждения. И ощущая, как снова по грани, по тонкой-тонкой нити…

И в этом свой кайф.

Недоступность, невозможность продолжить… И ощущение полного растворения, того, что вот-вот сорвусь… И падение это будет окончательным. И невероятно кайфовым!

Когда нельзя, но дико, до искр из глаз, хочется.

Оля снова цепляется мне в плечи, но не отталкивает больше и не пытается вырваться. Покорно позволяет себя целовать, раскрывает ротик, такая податливая и измученная. Это отдельно заводит.

Вот такая неискушенная покорная сладость. Восприимчивость. Чистая, органическая сексуальность.

Ничего наигранного, ничего искусственного. Ни одной попытки понравиться, показать себя в выгодном ракурсе.

Я такого никогда не видел, клянусь!

Наверно, только Лика, девчонка моего старшего братишки, такая вот. Но Лика — свой парень. Боец. Ей палец в рот не клади, откусит. Чисто внешне — няшная до офигения, а внутри — стержень жесткий.

А Оля… Оля — наивная, податливая, беспомощная. Открытая и честная. Ранимая нежная птичка, так доверчиво слетевшая с безопасной ветки в лапы хищнику…

И вот хищник тискает ее, лениво и довольно, не спеша жрать.

Потому что кайф же, невероятный, болезненный, растянутый во времени и пространстве кайф…

И даже в ее стыдливости и сопротивлении — кайф.

Наслаждение, кристальное и чистое.

— Ты — вкусная, — шепчу я, отрываясь от розовых подрагивающих губ и скользя раскрытым ртом по шее, прихватывая полупрозрачную мочку ушка. Оля дрожит податливо, и я снова умираю, сдерживая в себе зверя из последних сил.

Мазохи-и-изм-м-м… М-м-м… Какой ты можешь быть сладкий, оказывается…

Какое может быть невероятное удовольствие вот так, насильно, тормозить себя, растягивать…

Вот только на ночь меня не хватит.

Не железный.

И не правильный нихера.

Если она продолжит так сладко трепыхаться в моих руках, то… То первый раз ее точно случится здесь, в поезде.

Не надо было ее на коленки затаскивать.

Но как не затащить?

Невозможно же!

— Мне стыдно… — шепчет она, — так нельзя… Я тебя вообще не знаю… А ты меня…

— Ты меня знаешь, — отвечаю я ей, — я — твой парень.

Оля замирает, напряженно вслушиваясь в мои слова.

Они… Странные, да. И, наверно, преждевременные. Но мне хочется их сказать. И очень-очень хочется, чтоб она поверила.

— А ты — моя девочка, — продолжаю я логическую цепочку правильных слов.

— Да? — она медленно поднимает на меня взгляд.

И я тону в ее невероятных глазах.

Зачарованный, заторможенно, но очень уверенно киваю.

— Да.

— Но так не бывает… — шепчет она, а в глазах загораются робкие огоньки надежды.

Ей очень хочется мне верить.

А мне очень хочется, чтоб она поверила.

— Бывает, — уверяю я ее в том, во что сам бы еще день назад не поверил. — Бывает.

— А с тобой было?

— Нет. Никогда. Сейчас — впервые.

— И со мной… Впервые.

Она так наивно верит сейчас мне.

И я наклоняюсь, тяну ее на себя и целую снова.

В конце концов… Почему бы и нет?

Сейчас я искренен.

Перестаю ее целовать, выдыхаю, пытаясь успокоить не понимающее, что ему сегодня не обломится ничего, кроме мучительно-сладкого петтинга, тело.

Укладываю Олю на себя, сползаю ниже по сиденью, расставляю пошире ноги, поправляю плед так, чтоб скрыть свою птичку целиком, только пушистую макушку оставить свободной.

— Спи, — шепчу ей, — спи…

— А ты? — она и в самом деле зевает, сонная уже, измученная.

Конечно, столько всего случилось за этот день! Устанешь тут…

— И я…

Это я вру, конечно.

Для того, чтоб задремать, мне надо держаться подальше от ее такого отзывчивого к моим рукам тела.

Но это как раз из разряда невозможностей.

Ничего… Пусть так…

Это — тоже кайф…

Муторный, болезненный, но такой, такой…

Оля спит уже, доверчиво прижавшись щекой к моей груди, а я все не могу руки успокоить. Все глажу ее, скольжу по голым ногам, спине, мягко трогаю грудь, бедра. Шелковая кожа под моими ладонями нагревается, такая чувствительная, такая нежная…

Щеки Оли розовеют, она во сне неосознанно, чисто на инстинктах, прогибается, мягонько ерзая по мне.

Откидываюсь бессильно затылком на спинку сиденья, прикрываю глаза.

О-о-о… Какое мучение… Какой кайф…

Так долго еще до рассвета…

Так хорошо, что так долго…