ГЛАВА 23. НАРУШЕНИЕ АУТЕНТИЧНОСТИ ЛЕГЕНДЫ
Вера привыкла к тому, что её не замечают. Она стала частью интерьера кабинета Воронова — немой, безликой тенью… Именно это её качество — абсолютная, неестественная неподвижность — и привлекло внимание майора Григорьева в тот день, когда он искал хоть какую-то точку опоры.
Он зашел в кабинет, когда Воронова не было на месте. Шаги его были чуть тяжелее обычного, будто он нёс на плечах незримый груз — груз недавнего внушения и архива, который теперь приходилось «упорядочивать». Увидев Веру, он не ушел, как другие. Он остановился и несколько секунд молча наблюдал за ней. Его взгляд был не просто аналитическим. Он был натянутым, как тетива, заряженный тихой, кислой злобой человека, только что вынужденного проглотить обиду. И здесь, в этой немой фигуре, он видел не просто аномалию. Он видел корень своей неудачи.
Но дело было уже не в карьере. Дело было в обиде, въевшейся под кожу после того унизительного разговора. Зорина. Она была живым доказательством его поражения — личной победой Воронова. Теперь ему не нужны были неопровержимые улики. Ему нужно было прикоснуться. Осквернить. Вернуть себе ощущение власти — хотя бы над этой тенью.
Шаги Григорьева приблизились. Он обошел её и встал вплотную, заслонив собой свет от окна. От него пахло дешевым одеколоном и потом.
— Слуха нет, так может, зрение есть? — он протянул руку и медленно, демонстративно провел пальцем по её щеке. Кожа под его прикосновением оказалась на удивление мягкой и чистой. — Или и тут не все в порядке? А лицо-то у тебя не рабоче-крестьянское. Словно с какого-нибудь старинного портрета.
Ее кожа задрожала, содрогнувшись от прикосновения, столь отличного от грубых захватов Воронова. Это было не насилие, а похабное, сладострастное любопытство, смешанное с иным интересом. Она отпрянула, не в силах сдержать инстинктивную реакцию, и тут же поняла, что совершила ошибку.
— Ага! — в его глазах вспыхнуло торжество и новое, живое любопытство. — Реакция есть. И черты… правильные. Интересно…
Он не сказал вслух: «Здравствуйте, Вера Михайловна Зорина». Не стал тыкать в неё пальцем, кричать «шпионка!» или «дочь врага народа!». Это было бы глупо, как выстрел в упор по редкой дичи. Гораздо ценнее было держать её — и, главное, Воронова — в состоянии неопределённости, в томительном ожидании разоблачения. Пусть майор изводится, гадая, сколько он знает наверняка, а сколько лишь подозревает. Пусть эта его фарфоровая куколка дрожит, понимая, что маска «Платоновой» — из папье-маше, и человек, который только что коснулся её лица, может в любую секунду сорвать её одним движением. В этом была особая, сладострастная власть — знать чужие секреты и играть с ними, как кошка с мышью, прижатой лапой.
В этот момент дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Воронов. Он не кричал. Он был бледен, как полотно, и его неподвижность была страшнее любой бури. Он видел все: её отпрянувшую фигуру, палец Григорьева, застывший в воздухе, её лицо, искаженное смесью испуга и омерзения, и — что самое главное — новый, заинтересованный блеск в глазах майора.
Григорьев, не спеша, опустил руку и обернулся с язвительной ухмылкой.
— Воронов! Провожу проверку на бдительность. — Голос его звучал слишком гладко, слишком правильно, выверено-ядовито. — Твоя… сотрудница… не выдержала. Отреагировала на внешний раздражитель. Подозрительно. Очень подозрительно. И заметная очень. Для уборщицы… Словно не сюда приставлена, а на выставку.
Воронов медленно вошел, закрыл за собой дверь. Его шаги были бесшумными по ковру.
— Она не для твоих проверок, Григорьев, — произнес он тихо, но каждый звук в его голосе был отточен, как лезвие.
— А для чего тогда? — парировал Григорьев, наслаждаясь моментом. — Для красоты? Так на неё теперь только смотреть, что ли? Жалко. Такой экспонат на полках пылится…
Вера видела, как скулы Воронова побелели от напряжения. Он подошел к своему столу, положил на него портфель. Казалось, сейчас прозвучит приказ, угроза.
Но он повернулся к Григорьеву, и его лицо выражало лишь апатичное презрение.
— Она убирается лучше других. Не сует нос в мои документы… и не болтает… Это все, что тебе нужно о ней знать. А теперь выйди из моего кабинета.
Григорьев, понимая, что на сегодня он зашел достаточно далеко, усмехнулся, бросив на Веру долгий, оценивающий взгляд, полный нового, неслужебного интереса, и вышел.
В кабинете повисла гробовая тишина. Воронов стоял, вглядываясь в пустоту. Он видел все: её отпрянувшую фигуру, палец Григорьева, застывший в воздухе, её лицо, искаженное смесью страха и омерзения, и — что самое главное — новый, заинтересованный блеск в глазах майора. Он уловил этот взгляд.
И это был не просто взгляд похоти к привлекательной сотруднице из обслуги. Это был взгляд охотника, который не просто выследил дичь, но и опознал в ней редкий, ценный подвид. Взгляд, говорящий: «Я знаю, что ты прячешь. И мне интересно, как долго ты сможешь притворяться».
Григорьев уловил его реакцию.
Он резко повернулся к Вере. В его глазах бушевала буря — не ревность в её простом понимании, а ярость собственника, чью самую ценную, тщательно спрятанную вещь не только нашли, но и осмелились оценить, померить взглядом, признав её ценность.
— Больше никогда, — его голос был хриплым шепотом, полным невысказанной ярости. — Слышишь? Никогда не отдергивайся. Ты — стена. Камень. Твоя красота — мой кошмар. Поняла?
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. И в этот момент он все понял. Интерес Григорьева к ней как к женщине был смертельно опасен не потому, что тот мог её захотеть Он увидел в Григорьеве не просто противника. Он увидел человека, которого ударили по самолюбию и который теперь, ослеплённый обидой, целился не в службу, а в душу. В ту самую, что билась в страхе под грубой тканью платья Веры. Война сменила фронт.
Он схватил её и потащил к машине. Не вёл — тащил, не смотря по сторонам. В салоне запахло его яростью — резкой, как порох. Молчал всю дорогу. Молча заглушил мотор у подъезда. Не двигался.
— Выйди.
Она потянулась к ручке. Его пальцы впились ей в бедро — коротко, до боли.
— В гостиной. Жди.
Он отпустил. Она вышла, шатаясь. Дверь захлопнулась за ней. Она обернулась — и сквозь стекло увидела его лицо. Не маску ярости. Не маску вообще.
Пустоту. А в глубине пустоты — щемящий, дикий ужас. Ужас зверя, сорвавшегося с цепи и только теперь понявшего, что впереди — обрыв.
Он видел её взгляд. Медленно, с нечеловеческим усилием, опустил голову на руль. Спина вздрогнула один раз, будто от удара.
И она поняла: сейчас войдёт не её хозяин. Войдёт тот, кто сам себя только что потерял. И это будет в тысячу раз страшнее.
Дверь квартиры захлопнулась с таким звуком, будто взведен курок. Он еще секунду постоял, прислонившись лбом к прохладному дереву, его спина была напряжена до предела. Затем он резко обернулся.