13 Глава 13
Глава 13.
Артур.
Черт! Мне нужно ехать, — дел запланировано просто немерянно!
Но она так сладко спит, вжавшись в меня и улыбаясь во сне, что кажется просто преступлением потревожить сейчас ее сон. Не говоря уже о том, как не хочется, чтобы она проснулась одна в этой постели, после всего.
И о том, как безудержно мне хочется ворваться в нее снова, опять почувствовать ее сумасшедшую, одуряющую плоть, пульсирующую вокруг меня плотным кольцом. Как хочется руками в кожу ее впечататься и пить ее стоны и пронзительные хриплые всхлипы, — меня снова начинает потряхивать и пробивать током, от того, как в голове тут же зазвучал ее сорванный голос.
Смотреть, как ее руки мнут простыни, вонзаться в нее взглядом, — до самого донышка наполняя собой, — жадно, сумасшедшее жадно.
Это не утолило моего звериного желания быть в ней, обладать, проникать и чувствовать ее всю, каждым вздрагиванием. Ни хера! Это только распалило мою жажду.
И теперь мне хочется ее — еще больше, еще сильнее, безостановочно, хочется слушать, как умоляет оставить ее, остановиться, измученная оргазмами, — и в то же время просит, чтоб не останавливался, чтобы ласкал еще…
Блядь, — меня так сорвет. Окончательно. Раньше думал, что срывает, — но то раньше и близко, на сотую долю не было таким, как сейчас.
Вот теперь я знаю, что такое ненасытность. Дикая, ненормальная, неутолимая.
Точно знаю, — мне ее всегда будет мало. Во всем. Сколько бы ни было, — мне каждый раз нужно будто в десять раз больше.
Аккуратно освобождаюсь, сам едва не застонав от ее протестующего стона.
Целую плечо, — едва касаясь, чтобы не разбудить.
И шлепаю за своей порцией ледяной воды и крепкого, почти вязкого кофе. Хотя даже не надеюсь, что это меня остудит.
Может, написать ей записку и оставить на подушке возле ее головы?
Нет, ухмыляюсь, качая головой. Записки и хрень вся эта — это вообще не про меня.
И, если она действительно не играет, и все это — не какой-то хитрый план Альбиноса, который использует девчонку, чтобы подобраться ко мне ближе, до мяса, — то лучше пусть поймет, какой я есть как можно раньше. А то хрен его знает, что там в восемнадцатилетней голове. Может, думает, что все будет сплошной романтикой? Не будет.
Может, поймет это и сбежит от меня сама.
И еще не факт, что не пожалеет о том, что было ночью, когда проснется…
А вот это уже — колет в самое сердце, пронзая насквозь.
Ведь — хрен его знает, что там замыкает в психике в шоковой ситуации.
Это у меня ни хрена не замыкает, потому что хрен меня шокируешь, а для нее возможность утонуть еще как могла сработать! Может, потому на этом всем и потянулась к горячему телу. Так, говорят, бывает. Инстинкт, стресс и прочая херня.
Ладно, — смысл об этом думать? Время само расставит все на свои места.
* * *
Морок оказался неплохим, кроме прочего, дипломатом.
Уже через полчаса я сидел за его столом, а на столе лежало разрешение на строительство отеля.
Да, мы таки решили толкнуть туристический бизнес. Маниз дал добро, — к тому же земелька после Альбиносовых зданий освободилась, — ну, не простаивать же ей!
Если получится сотрудничество — то это только начало. Первая ласточка, как говорится. А там… Приличная сеть гостиниц. В перспективе.
Ездим на объект, мудрим что-то с проектами, разбираем сметы, — а сердце у меня там, в доме, у постели, в которой осталась она спать.
Пытаюсь представить, — как она проснулась, какое лицо у нее было в этот момент, улыбнулась или ужаснулась тому, что ночью было… И не представляю. Не прощупываю. Не чувствую. И по голове будто битвы лупят.
Что решила?
Найду я ее в доме, когда вернусь, или там будет пустота, только уже — настоящая?
Гулом по сердцу, — и ведь так хочется ей сказать…
Но звонить — это не вариант. Слова — просто звук пустой. Иногда — даже слишком пустой, это ни о чем. Мне в глаза посмотреть ей надо. Если они еще будут рядом со мной, эти глаза.
— Ты как-то не здесь, — цепкий взгляд Морока все замечает. — Проблемы?
— Нет, — усмехаюсь. Разве Апокалипсис можно назвать проблемой? Вот уж точно не то слово!
— Догнал вчера то, за чем гнался? Как бешенный смертник летел.
— Догнал, — усмехаюсь. Еще как догнал. Только кто самого теперь догонит?
— Если тебе нужно уехать… Я сам закончу.
Опасный Морок человек. Тоже чуять умеет. А ведь я ни жестом себя не выдал! Но, с другой стороны, если он тебе не враг, — то как раз с таким сотрудничество и наилучшее…
А я бы — сто раз уехал. Плюнул бы на все, — и летел бы уже, раздирая шины и срывая тормоза к ней. Только… Время ей дать хочу. Пусть поймет. Пусть подумает. Пусть замрет сердцем, которое вчера с ума сходило и услышит, что оно ей говорит теперь. Не верю я просто. Не верю в невозможное. Таких, как я, — не любят. Все, что угодно, — хотят, выгоду ищут, боятся, но любовь… Да и не заслужил я ее у того, кто ураганами ведает. Не могло на меня такое свалиться!
Возвращаюсь поздно, опять затемно. Максимально оттягиваю, хоть и детали все десять раз проговорили. Время ей — и себе тоже даю. Пока еще сердце колотится и пока ему еще сладко. Растянуть эту сладость хочу.
И глаза буквально вмерзают в окна дома, — но там темнота. И даже красной тряпки топика не видно.
Я ожидал этого. Я даже где-то был готов. Но вдруг сгибаюсь, как будто мне со всей дури, до рези в глазах врезали под дых.
А чего ты ждал, Тигр, — ухмыляюсь мысленно самому себе, еле сдерживаясь, чтоб не расхохотаться во всю глотку над собой, идиотом.
Да ничего. Ничего я не ждал. Не я. Сердце, трепыхающееся, как птица в силке, чуда какого-то ждало.
Она просто сорвалась вчера, не соображала, что делала. Я должен был прогнать. А, получается, воспользовался. Кажется, еще же лепетала что-то, что собиралась уезжать таки, просто прогуляться напоследок решила…
И эти несколько шагов до двери длятся, наверное, целую жизнь. Почему, хотя, — наверное? Она уже разделилась на до и после. Только вот это мое «после» окончательно нахлынет на меня, когда я переступлю порог.
И обмякаю всем телом, прислонившись к двери.
Из кухни доносятся какие-то звуки, а весь дом переполнен каким-то кисло-сладким запахом.
Блядь, у меня таки, кажется, тахикардия. Причем — в каком-то особо остром ее проявлении. Потому что дышать не могу и руки к сердцу приложить хочется. И потом прошибает, а поднять глаза, — тоже не могу.
— Осталась, — выдыхаю, заходя таки в кухню. Как завороженный, — будто не со мной, во сне, — смотрю, как она над чем-то там порхает.
И тоже замирает, — еще не услышав моего голоса, — а шагов наверняка не слышала, я давно научился двигаться практически бесшумно, да и она что-то там себе под нос мурлыкала…
Замирает, вздрагивает спиной, — и не оборачивается.
Что у нее сейчас в голове? Не пробьешься. Никак не пробьешься туда, где твои собственные желания, где чувства и эмоции. Поэтому стальным нужно быть. Не чувствовать. Только меня, кажется, за много лет спокойствия теперь нагнало разом. В самой, мать его, глубокой, концентрации!
Подхожу сзади, останавливаясь у ее спины. Еще сильнее теперь ощущая напряжение, как будто звенит вот в каждом позвонке, — и мои от этого простреливает искрами.
— У меня или со мной? — хрипом тихим.
— С тобой, — не поворачивается, голову опустила.
— Света… Ты должна понимать. Я — не рыцарь. И даже не просто обыкновенный мужик. Со мной — трудно. А иногда рядом со мной и опасно. И я в этой жизни не в шахматы играю. Это — стрем, Света. Даже, я бы сказал, — где-то жесть. И я сам такой же, — стремный и жесткий. Я тиран, во всем. И я не изменюсь, Света.
— Да поняла я уже, — вздыхает тихо, долго. — Поняла, Артур. Каждый раз сердце выскакивает, не зная, — вернешься ли и целым.
— Тогда — зачем? Наверняка ты, детдомовская девочка, больше всего мечтала о нормальной жизни. Спокойной, в меру сытой, с улыбками, мороженным там по вечерам в какой-нибудь кафешке и, главное, — без нервов. Без напряжения и страха. Так? — уже давлю. На обоих давлю, на себя и на нее. Хлестко бью, — но ведь нельзя иначе. Есть вещи, которые отсекать нужно, пусть и больно, пусть даже от боли этой выворачивает. Идиоту ведь ясно, — для нее лучше всего, чтобы уехала. А я уже не могу. Не могу прогнать. И отпустить не могу. Разве только она сама.
Вздрагивает. Потому что понимает, — прав я. На миллиард процентов прав!
— Если бы сердце еще умело слушать логику, — опять вздыхает, но на этот раз я уже слышу во вздохе улыбку. — Но оно — не умеет, Артур. Не выбирает, кого ему любить удобно, понимаешь. Оно не простит мне, если я его предам.
Блядь! Сказала! В сознании это сказала, не после оргазма, отключаясь!
А у меня кулак сжимается до хруста и встряхнуть ее хочется. Чтоб повторила. Потому что, кажется, мне будто в уши песка насыпали, и… Может, послышалось? Так и стою, превратившись в гребаную статую неподвижную. И она стоит, — даже, кажется не дышит почти.
— Ты любишь сливовый джем? — хрен знает, сколько длилось наше молчание, в котором только два дыхания будто схлестнулись, — ее, еле слышное, робкое, — и мое, такое, как будто кочегарку сейчас взорвет. Кажется, — ее все же победило.
Света.
Еще не окончательно проснулась, но, даже не открывая глаз почувствовала, что его нет.
И не только в постели, но и в самом доме.
Искала какую-то записку, но он ничего не оставил, — ну, конечно, размечталась я. То, что Тигр был нежным со мной этой ночью, еще не означает, что он вдруг стал бы романтиком.
И все равно, — ждала чего-то. Надеялась, может все же черкнул хотя бы пару строк, — на кухне или в гостиной оставил. Ну, хотя бы просто «здравствуй» Или «у меня дела». Пусть даже без «целую» или «спасибо, это была чудесная ночь». Но я ведь знала, что так и будет. И хочу его, принимаю его — любым. Или, наоборот, — потому и люблю, что такой?
Ни о чем не жалею, нет, — разве можно о таком жалеть?
Я счастлива.
И, что бы ни произошло с нами дальше, — для меня именно то, что было ночью всегда будет моим первым разом. Шикарным, феерическим, сумасшедше-блаженным, и, главное, — с тем, кого люблю…
Хотелось обхватить себя руками и улыбаться от счастья, — даже до сих пор не верилось, что все это действительно произошло! Стоило вспомнить его глаза, его прикосновения, его поцелуи, — и внутри снова разрывался фейерверк!
Я не знаю, что с нами будет дальше. Фактически, я чуть ли не выпросила, выдрала из него эту ночь. Но… Разве его глаза могли лгать? Разве эти нежные, скользившие по всему моему телу руки обманывали? То, что между нами было этой ночью, — намного больше, чем просто секс. Он же душой, он сердцем меня любил, — и сдерживался в просто безумном напряжении…
И — снова мурашки. По телу, по душе.
Хотя, — знаю. Этой ночью со мной был Артур, — весь распахнутый, весь настоящий. А вот Тигру все это может очень даже не понравится. Не факт, что он сам не решит закончить все это и снова захлопнуться в своей непробиваемой броне.
Я слишком много думаю.
И напрасно.
Пусть будет просто день, просто дыхание.
Нельзя предугадать, что будет дальше. Никогда нельзя. Поэтому — я просто буду впитывать в себя сегодняшний день, пропитанный этим невозможным счастьем, в которое сама до сих пор не верю. А дальше… Дальше просто буду следовать туда, куда своим течением будет нести жизнь.
Да. Это — единственный вариант. А потому что даже стараюсь не ждать его звонка, не говоря уже о том, чтобы самой связаться через Змея.
Прогуливаюсь возле дома, — оказывается, кроме скал, здесь еще роскошный сад.
Срываю сливы прямо с деревьев, — и почему-то меня не покидает ощущение, что здесь должны быть собаки. Так и становится перед глазами образ алабаев. Откуда? Может, просто ассоциации, — в поселке у каждого обязательно есть собака, иначе никак. Ну, и еще, наверное, соседский алабай вспомнился.
Возвращаюсь к дому с жадно бьющимся сердцем, — но, увы, его до сих пор нет. Руки дрожат, уже ни о чем и думать не могу, поэтому решаю хоть чем-нибудь себя занять. Начиная готовить.
И замираю, как натянутая струна, всей кожей, всем естеством почувствовав его возвращение, — даже еще его не слыша.
— Любишь сливовый джем? — наверное, самая дурацкая фраза, которую я могла бы сейчас произнести. Но… Если он решит, что мне нужно уезжать из его жизни, я больше не буду спорить. Я понимаю, что Артур и Тигр — это огромная разница. Я хотела бы сделать все, каждое биение своего сердца отдать, чтобы отогреть его, растопить всю его собственную черноту и мрак, которого в нем слишком много, но… Это ему решать. Не мне.
— Мммммм, — он не прикасается даже, а по всему телу уже разливается просто сумасшедший жар. И страшно, что он дальше скажет. Но он одного звука его голоса голова начинает кружиться.
— Ты опять в моей футболке, — поддевает край рукава, и меня еще больше струной натягивает. Звенеть позвоночник начинает. Еще немножко — и лопну, кажется. — Я же тебе деньги оставил. Съездила бы со Змеем и все бы купила. — дыхание его обжигает кожу на шее, током пробивает, и я непроизвольно откидываю голову.
Ну, — как ему сказать, что даже от дома далеко отойти боялась, ждала его… Каждую минуту ждала и возвращение пропустить боялась?
— Жалко тебе? Футболки? — а голос уже дрожит, и искры в груди взрываются.
— Жалко, — дергает, срывает, а я только руки вверх задираю, как кукла.
— Я же тиран, — я содрогаюсь, ожидая его прикосновения, но он так и не прикасается, а кожа вся уже мурашками, как в ледяной воде покрылась. — Я налагаю вето на футболки. Будешь ходить топлесс в моем доме.
— Твой дом — твои правила? — задыхаюсь от этой сумасшедшей близости на грани. До боли жду его прикосновений. И вытягиваюсь еще сильней.
— Угу. — спиной жар его груди чувствую, у самой руки дергаются, так вцепиться ему в волосы хочется, по плечам скользить, — и только губу закусываю. Сумасшедший он. Или я?
— Только так, Света, — рычит уже хрипло и мочку уха прикусывает, все равно не касаясь, — а во мне все вспыхивает, как от оргазма.
— Горячий?
— А? — я ничего уже не соображаю, — весь мой мир сузился только до ощущения его тела сзади. И до покалываний, кажется, даже в кончиках волос.
— Надо же узнать, люблю ли я джем.
— А… — Боже, это уже похоже на стон. Если он сейчас сделает шаг назад, так и не прикоснувшись я, кажется, сама на него наброшусь. — Нет. Уже нет, — выдыхаю.
Окунает палец в кастрюльку, и по моим соскам проводит. И меня простреливает — насквозь, от горла до низа живота.
Слышу его рваное, с хрипом, дыхание, — и больше ничего вокруг нет. И колени подгибаются, оседать начинаю, — но подхватывает, легонько, одной рукой, и резко усаживает на стол, к себе разворачивая.
— Кто тебе сказал, что можно безнаказанно джемы тут варить, — проводит снова пальцем по низу живота, а сам только в глаза мне смотрит. И столько в этих глазах, — чернота, зрачки расширенны до предела и жажда — сумасшедшая, бешенная. Вот только сейчас я по-настоящему задохнулась. Дышать перестала от этого вулкана, пышущего, полыхающего в его глазах.
— Артур… — стон сам вырывается, — и взгляд этот потерять боюсь, как за него самого, когда в воде была, цепляясь, и голова сама падает вниз.
А он рокочет, как огромная кошка, и в сосок мой впивается, начинает безумно руками по коже моей водить, размазывая этот джем уже везде, не глядя, не разбирая, — по животу, по шее, по шортам…
— Люблю… Джем… — нависает, дергает мои бедра на себя и как будто весь в меня впечатывается. А мне — мало, мне его еще крепче ощутить хочется, так, чтобы до хруста, до боли в ребрах и во всем теле.
Обхватывает грудь и жадно впивается в мою изогнутую для него шею губами. Сжимает сосок, — и меня встряхивает, подбрасывая над столом.
— Сладкая… Какая же ты сладкая… — рокочет, накидываясь на мои губы. — Одуряющая…
Задыхаюсь его дыханием, — и пью его так, как будто в нем весь мой воздух.
С ума схожу от его запаха, — горький табак, смешанный с терпким, мужским.
От губ его, терзающих меня, разрываюсь на осколки. От глаз этих полубезумных, каких у него никогда, кроме прошлой ночи, не видела… И его сердце у моей кожи бьется так сильно, так жадно, как будто этими толчками он уже во мне… В крови моей, в моем пульсе, в моей коже… Везде. И уже не оторвать, не вырвать, — никогда, никак, даже с мясом.
Его язык таранит меня, руки выкручивают соски, он притягивает меня к себе, вбиваясь между ног… А я задыхаюсь. И неосознанно рву ногтями кожу на его шее… Кажется, меня саму сейчас просто разорвет, — и ему даже шорты с меня снимать не нужно…
— Прости, — отстраняется — резко, будто его ударили и не пойму даже, что горит сейчас в его почерневшем взгляде.
— Не сдерживайся, — шепчу дрожащими губами, проводя по его щеке такими же дрожащими пальцами. — Я хочу, чтоб и тебе было хорошо. Бери меня. Делай так, как тебе хочется.
— Эта дорога должна быть плавной и постепенной, — ухмыляется, а я все равно замечаю каплю пота на его виске.
Сдерживается. Даже уже сдерживается, — а мы ведь ничего еще и не начинали.
И, конечно, у меня приятно покалывает в груди — от того, сколько в нем в этот момент заботы, — и в то же время очень хочется узнать, почувствовать, — каков он, когда не пытается осторожничать. Уверена, что это — ураган. И очень хочется, чтобы он меня накрыл. Сметая все планки, оголяя каждый нерв. С ним может быть только так, — он весь такой.
— Не хочу… — задыхаюсь от одного его взгляда, — ненасытного, бешенного, от дыхания с присвистом. — Такого, как есть, — хочу. Артур…
Глаза прикрывает, и его лицо искажается, как от боли. Тяжело ему стихию свою бешенную в себе держать. А все равно — только плавно водит горящими руками по моим бедрам, прожигая меня глазами.
Не выдерживаю, рву его на себя за футболку и спину ногами изо всех сил обхватываю, сжимаю так, что самой больно становится.
И — вот он, — спусковой крючок, после которого нас накрывает до конца.
Секунду смотрит на меня, пристально, начиная дышать еще тяжелее, — смотрит, и как будто бы не видит. Только огонь бешенный в глазах этих. А после… Он набрасывается на мои губы так, что я действительно начинаю чувствовать искры из глаз.
Рвано, жадно, с глухим рычанием, сжимая мою грудь жестко, до боли, — до сладостной боли, от которой все тело моментально вспыхивает, губы кусает, — а я уже изворачиваюсь, как уж на сковородке, и сама не замечаю, как втягиваю его язык в себя изо всей силы, как стону, почти кричу ему в рот, прижимаюсь, трусь о его вздыбленный, дергающийся от моих прикосновений член, — и, кажется, от одного этого улететь готова.
Казалось, это вчера был ураган, — но теперь понимаю, — нет, легкий ветерок только. То, что сейчас, — это просто запредельно. Это бешенство какое-то дикое, нечеловеческое, — и оно все жаднее становится, никак не унять, не насытиться.
Я не помню, как он сорвал с меня шорты, — кажется, просто разорвал вместе с бельем. Не помню, как сам оказался без джинсов. Соски горели от возбуждения, внизу живота все простреливало, а перед глазами поползла пелена, — и ничего сквозь нее не вижу, только взгляд этот его горящий, сумасшедший.
И кричать хочу, чтобы не останавливался, — но только рваные выкрики вылетают из горла. Рву его ногтями, притягиваю к себе и слова связать не могу.
Толкнулся в меня, — резко, так остро, так сумасшедшее заполняя меня всю, без остатка, — и зарычали вместе, одновременно.
Остановился, дойдя до основания, сводя меня с ума этой заполненностью, от которой и больно, и одновременно блаженством простреливает вены, жадно, с прикусами целуя мою шею, резко надавил на клитор, — и я заорала, задергалась так, что, кажется, стол подо мной, должен разлететься в щепки. А я сама… Кажется, я на них уже разлетелась.
Он подхватил меня под ягодицы и начал толкаться внутри, — сильно, бешено, с каждым толчком все сильнее, быстрее, глубже, — и я уже схожу с ума, мечусь под его огромным телом, а каждое его движение меня будто насквозь пронзает. Стол скрипит неимоверно, но этот скрип только подстегивает, возбуждает, — и вот уже сама с дикой ненасытностью начинаю дергаться ему навстречу, скребя ногтями по дереву, распахивая повисшие в воздухе за его спиной ноги как можно шире, — чтобы впустить его глубже, чтобы вошел до основания, уже снова начав судорожно сжиматься вокруг его плоти.
Меня разорвало. Взорвало и разметало по всему острову. Собственный вопль оглушил. Так не бывает. Неужели мое тело способно чувствовать ТАКОЕ? Это запредельно, невозможно, просто нереально!
Он все еще вдалбливается в меня, теперь уже гораздо быстрее, с рычанием, и я сжимаюсь так, что, кажется, или расплющу сейчас его, или он пронзит меня насквозь. Его палец на моем клиторе творит что-то совершенно безумное, — и меня накрывает новой волной, обжигая все тело, взрывая кожу и внутренности током.
Я еще сотрясаюсь, ору, кусаю губы, — и совсем не чувствую себя саму. И он, с ревом прижимается к моему плечу, покрывая его лихорадочными поцелуями и выплескиваясь внутри меня так сильно, что меня снова начинает подбрасывать на столе.
Перед глазами — темно и полыхающие искры. Сплетенные, мы еще оба дрожим, — и нет сил ни пошевелиться, ни двинуть языком, чтобы произнести хоть слово.
Только дрожь эта сумасшедшая и оглушительное биение сердца.
Даже мне, без опыта, понятно, — это было за всеми гранями.
Это — не секс, не оргазм, это что-то настолько огромное, что даже определение ему дать страшно, — голова кружится похлеще, чем на вершине этой скалы.
Мы будто срослись в одно целое, стали одним организмом. Разлетелись, разметались все условные грани между нами, — и теперь уже — не разъединить, не оторвать.
Вздрагиваю, когда он касается плеча поцелуем. Кожа сейчас такая чувствительная, как никогда раньше, — даже намек на прикосновение обжигает.
— Зря ты не уехала, когда отпускал, девочка. Теперь уже — не отпущу, — хриплый, такой хриплый сейчас его голос, а у меня мурашки снова, — там где-то, внутри.
— Не отпускай, — пытаюсь притянуть его руками, обхватившими спину, сильнее, но они вместо этого падают, как у тряпичной куклы. И даже сил нету поднять. И только слезы почему — то появляются в глазах, — а я их даже утереть не могу. Сил нет совсем.
Поднимает меня под ягодицы к себе, выше и несет наверх, второй рукой зарывшись в мои волосы. Что-то шепчет прямо в них, — а я, — то ли не слышу, то ли просто разобрать ничего не могу. Но от этого голоса, от интонации, — плавлюсь и растекаюсь по его груди, как тот самый джем.
А дальше… Дальше было просто безумие.
Он ласкал меня всю эту лихорадочную ночь.
Нежно, — так пронзительно нежно, что я задыхалась от этой ласки.
Целуя губы, грудь, все тело, каждый миллиметр кожи, — так медленно, так неторопливо, бережно касаясь руками, — а я выгибалась и стонала ему в ответ.
Страстно, — врываясь пальцами вовнутрь, жадно раздвигая ноющие и до безумия чувствительные складочки, дразня языком клитор, втягивая его, прикусывая, доводя меня до новых и новых ослепительных вспышек перед глазами, до новых воплей, до крови на закушенных губах… До полной невозможности говорить и двигаться. До неспособности даже выдохнуть «люблю». До… Провала наконец в полусон-полубеспамятство. В котором я все равно чувствовала его руки, перебирающие мои волосы. И тихий шепот с легкой хрипотцой…
Когда я очнулась, солнце уже слепило глаза настолько ярко, что без взгляда на часы было понятно, — примерно середина дня.
Свела вместе так и распахнутые во время сна ноги, — без всякого смущения от того, что он все это видел утром, наоборот, — с какой-то слишком сладостной улыбкой, чувствуя, как саднит между ног. Стоило только вспомнить хотя бы отдельную минуту прошедшей ночи, как внизу живота начинал пылать пожар, а все лицо — реально полыхать, заливаясь краской на фоне все той же улыбки. Кажется, она не сойдет сегодня с моего лица, — а вот я точно не сойду по ступеням вниз, — ноги совсем не слушаются. До душа бы доползти… Или провалиться в новый сон, в котором он опять будет целовать меня? Это гораздо приятнее, чем реальность, в которой приходится его ждать…
Оборачиваюсь, чтобы двумя руками обхватить его подушку и впитать его запах, оставшийся на ней, — хотя этот запах сейчас на всем моем теле, я, наверное, просто пропиталась им насквозь.
«Оказывается, я больше всего на свете люблю сливовый джем», — читаю на ободранном листке бумаги на его подушке. Надо же! А казалось, что ему уже ничем меня не удивить!
Кстати, простыни тоже им перепачканы, этим самым джемом. Но у меня совсем нет сил их сейчас снимать.
Зарывшись в подушку, начинаю догадываться, что этот джем станет навсегда моим самым любимым из всех блюд, сколько их есть на свете. И правда, — разве может быть хоть что-нибудь вкуснее? Нееееееет!