3. Глава 3

Глава 3.

Тигр.

Вышел во двор, чувствуя, как внутри все раздирает от ярости. Кажется, даже кожа сейчас лопнет.

Сам не понял, как не разорвал девку, а ведь так легко, только дернуть сильнее ноги в разные стороны, — и все, ошметки, как ее поганое платье!

Сжал кулаки, чувствуя, как даже дыхание перестраивается, — становится таким же, как у собаки, готовой броситься и убивать, выгрызать глотку.

Блядь!

Быстрыми шагами пошел к дому, — нужно уйти и успокоиться, пока на самом деле не убил ее.

С грохотом захлопнул за собой дверь.

— Блядь, — ревом на весь дом, и кулаком по стене, — до крови.

Никогда не думал, что способен на такую херню, от себя не ожидал, но все демоны, что раздирали внутренности, сейчас будто озверели и рвались наружу. Жаждали крови. Жестокой крови.

И сам будто ослеп от этой пелены красной перед глазами. Все человеческое разлетелось на ошметки. Весь контроль и самообладание. Все, на хрен, когда оказался в этом поганом клубе. Когда посмотрел в эти поганые глаза, прикидывающиеся самой невинностью.

Сам от себя не ожидал.

Кипел весь внутри, бурлил, но не думал, что так накроет, когда все начнется.

Все, чего хотел, — сжимать это кукольное личико и слушать, как под его пальцами дробятся ее скулы. Как захлебывается сука кровью, как извивается и захлебывается снова.

Если бы можно было убивать каждый день, воскрешать и убивать снова — так бы и сделал.

Но у сучки только одна жизнь, — и это не будет для нее так просто! Нет! Так легко она не отделается!

— Блядь! — и снова удар по стене, разбивающий штукатурку мелкими трещинами.

И самому — мерзко, отвратно до ужаса.

От себя, от нее, от блядства этого, что она творит, — и того, что полыхает ненавистью в нем сейчас. Всегда же умел сохранить ясную голову, — а ведь иначе не выжить, иначе захлестнет тебя, хуже, чем быка от красной тряпки, — и ошибешься, и любой неверный шаг будет ценою в жизнь. Твою или твоих людей, — кому, как не Тигру, знать об этом? Но ничего с собой не поделать сейчас, — разрывает ненависть изнутри. Ненависть, накопившаяся за многие годы. И ставшая черным мраком от этой многолетней выдержки. Мраком, который сейчас вырвался наружу.

Умылся ледяной водой, голову под кран опустил, — а все равно не отступает.

Выдохнул, — рвано, жадно, со свистом, и просто закрыл глаза, сжав кулаки до скрипа.

Потом. Что-то решать он будет потом, — пусть эта пелена отступит и злоба эта пройдет.

Хотя, — не пройдет и не отступит, он уж точно знает. Главное, чтобы сильней не стала. Чтобы самого не разорвала сейчас. Ему еще голова ясная нужна.

Зашел в душ, встал под хлещущую воду.

Раны таки не закрылись, по телу потекла окрасившаяся в красное вода.

Вышел из душа, осмотрел плечо и рваный бок, — черкнуло, совсем несерьезно, а вот плечо — навылет. Придется зашивать, хоть и не смертельно, даже ехать никуда не нужно.

Вернулся в кабинет, плеснул щедро из банки спирта, не забыв налить и в стакан и залить в горло. Провел иглой над огнем зажигалки, и, стянув пальцами, принялся зашивать.

— Так скоро и крестиком научусь, — хмыкнул вслух, усмехнувшись. — Вышивальщицей, блядь, стану.

Аккуратные, ровные стежки, — да, еще пару лет такой жизни и сам может в больничку устраиваться на полставки.

И — никакой боли. Никакого ощущение вообще. Даже жжения, хотя бы легкого.

Все затмила злоба, все заполонила собой, не оставив больше ни единого ощущения. Все выедает своей мерзкой отравой.

Снова полил уже заштопанные раны спиртом, — и ничего, даже легкого жжения не ощутил.

Прикурил сигарету, включил макбук.

Тихо везде, — и на подъезде и на тропинках.

Тихо, это хреново, я ожидал движухи, — и совсем не той, смешной и почти детской, которую мы отбили всего за несколько часов.

Херово.

Значит, Альбинос затаился и готовит нам что-то серьезное. И мне сейчас никак нельзя поддаваться своей ярости. Голова, как никогда, должна быть ясной и холодной.

Переключил камеру на подвал, — хоть там и темень беспросветная, но со всеми новыми наворотами все видно ясно, как днем.

Блюет девчонка.

Доползла до дыры на коленях и стоит на четвереньках, содрогаясь над ней.

Блядь.

Никогда силой не брал, — вот ни единого раза, даже в мыслях не было!

Ублюдки только женщин силой берут, такие, об которые и ноги мерзко вытереть!

Ненавижу таких — сам бы шеи ломал.

Но, блядь, — как с ней по-другому? Она ж и не женщина после всего… Даже не тварь! Хуже тряпья под ногами!

Как??? Как я мог иначе дать ей почувствовать, что с ними бывает?

Привезла девчонок на растерзание, а сама чистенькой думала остаться, так?

Не получится!

Нет, я ни хера не имею против шлюх, хоть и женщиной ни одну из таких никогда не назову, и, блядь, человеком считать не стану! Даже против торговли шлюхами ничего не имею, сам перевожу и заполняю ими свои кабаки и гостиницы! Но это должен быть выбор! Добровольный, мать твою, выбор, — быть тебе блядью или человеком, жить, или чтоб мразь каждая об тебя удовлетворялась!

Снова кулаки сжались, — захотелось расхерачить все вокруг, вместе с монитором и самой девчонкой.

Вспомнил ужас на ее лице, глаза эти распахнутые.

Сука! Просто сука, — самой-то, думала, не придется такого попробовать! Да я и десятой части с ней не сделал, чего бы стоило! Блядь!

И снова кулаком по столу, — а хочется по мордашке ее, такой якобы невинной!

И трижды злоба захлестывает, — из-за сучки впервые хочется убивать бабу! Руками убивать — долго и медленно!

Пиликнул телефон, — и мне смотреть даже не нужно, знаю, кому я сейчас могу понадобиться.

— Да, Маниз, — спокойствие возвращается, стоит только ответить. Нет, не спокойствие даже, — просто привычка держать себя в узде. Быть собранным, а не истеричкой, что на эмоциях дров наворотят. Как сынок его, Арей. За которым отцу только подтирать приходится.

— Тигр, дорогой, — слышится обманчиво ласковый вкрадчивый голос. — Очень горю желанием с тобой встретиться. А ты? Не горишь?

— Где? — не стоит тратить время и силы на идиотские расшаркивания. Я знаю, что сделал, и удивляюсь только, что Маниз связался со мной так поздно.

— В «Золотой звезде», дорогой, где же еще?

— Скоро буду, — киваю, отключив звонок.

Даже не знаю, насколько это херовый расклад. В дом к себе Маниз не позвал, куда зовет обычно тех, к кому расположен. А в «Звезде» он разные вопросы решает. Туда может пригласить и на расстрел, — только свой дом марать кровью никогда не станет. Так что — хрен его знает, какой расклад меня еще ждет. Вроде, и партнеры мы с Манизом, и вроде даже неплохие, но все может измениться в любой момент, — такова наша жизнь.

Все-таки решаю не брать своих парней.

Хватит с них на сегодня, — отдохнуть нужно и приготовиться к тому, что нам устроит Альбинос. А он устроит, — в этом даже кошке глупо сомневаться!

Да и по-любому, воевать с Манизом здесь, на его территории, — просто смешная и нелепая смерть. Не помогут мне парни, если он решит уничтожить. Только рядом лягут.

Глянул в последний раз на монитор, — трясется вся, не блюет уже, отползает назад, к мешкам, на четвереньках, задом так и пятится.

Отдам ее парням своим, когда вернусь. Или Манизу в бордель, — там с ней церемонится не будут, а то я что-то добрый слишком. Убью еще ее на хрен, — и все закончится для девки слишком легко.

* * *

Добираюсь до «Звезды» так спокойно, как будто ничего сегодня и не произошло.

Даже странно, — не ожидал такой легкой дороги, никак не ожидал.

Не нравится мне все это еще больше, — Альбинос должен сейчас сделать меня главной мишенью.

Да и хрен с ним, — посмотрим, как он запоет, когда поймет, что за мышка попалась в мою нору. Вернее, — когда поймет, где его мышка!

В «Звезде» все, как обычно, — тихая музыка, стриптизерши в болтающихся под потолком клетках, извивающиеся так, будто у них нет костей, и веселье.

Подымаюсь сразу наверх, — почти под потолком ложа самого хозяина.

Маниз уже ждет, лениво потягивая виски и осматривая зал цепким взглядом, из-за которого сразу понимаешь, что все его плавные неторопливые движения, как и его речь, — обман. Он все видит, все замечает и готов сорваться и действовать в любую секунду.

Только вот он за столиком не один, — и это снова настораживает.

— Здравствуй, Маниз, — усаживаюсь в кресло рядом, подымая стакан с виски, который мне тут же подносят вместе с какой-то очередной диковинной закуской, — я к ним так и не привык и до сих пор не знаю, что у Маниза как называется. — Твое здоровье и благоденствие, — как и всегда, соблюдаю уже ставший привычный с этим человеком ритуал, прежде, чем отпить из стакана.

— И твое, Тигр, — кивает Маниз, салютуя мне. — Знаком с Мороком? — кивает на человека в черном, сидящего по левую руку от него.

Морок.

А вот это — уже интересно!

Прищурившись, рассматриваю каменное, без единой эмоции лицо, — так же, впрочем, как и он рассматривает меня. Пристально, делая вид, будто это — не так уж интересно.

Много я слышал про Морока, но никак не ожидал здесь встретить. Особенно сейчас. Он же, вроде, в Англии?

— Наслышан, — киваю, протягивая ему руку и получая в ответ крепкое рукопожатие и тяжелый взгляд.

— Ну, раз все познакомились, расскажи мне, как ты, дорогой, развязал на моей территории войну? — Маниз, так же лениво отхлебнув из стакана, забрасывает в рот маслину.

— Сам все прекрасно знаешь, — отпиваю виски, отбрасывая волосы со лба. — Альбинос совсем охирел, на чужой территории живым товаром торговать начал. Он же девок привез и собирался аукцион там устроить.

— Это да… — задумчиво протянул Маниз, глядя на одну из извивающихся в клетке стриптизерш. Говорят, не все после него выживают, если он глаз на кого-то положит. Вот и эта, кажется, пляшет свои последние танцы. Хотя, — мне какое дело?

— Ну так и что? — пожал плечами Морок. — Территория, — твоя Маниз, да, но клуб-то его! Он в своем праве, нет?

— В своем праве, — это если товар согласен и знает, на что идет! А он опять за свое, — привез под видом выступления малолеток, которые ни сном, ни духом, а сам их в расход пустить собрался. Блядь, ты же знаешь его клиентов, — Альбинос девчонок поставляет уродам, которые от них куска мяса даже не оставляют!

Морок бросил цепкий взгляд на мою руку, сжавшую стакан.

— Личное это у него, — проскрипел Маниз, проследив за взглядом. — Но ты, дорогой, прав. Если бы нормальными торгами занимался, — слова бы не сказал. А так… Блядство это, да на моей земле. Что думаешь, Морок, а? Тебе ведь он в последнее время тоже, кажется, дорогу переходит? Наркоту по твоим перевозочным каналам пустил и стволы? Да, да, дорой, не думай, что Маниз сидит себе у океана и ничего не видит. Уши и глаза, — они везде быть должны, даже если на первый взгляд тебя это и не касается.

— Я своих нашел, — Морок напрягся и снова занял ленивую позу. — Не Альбинос это у меня под носом товар возит. Егорка Шлык, сопляк, решил, что он бессмертный, — он и на Дикого пути нацелился, через них тоже пару партий перекинул со стволами. А наркоту через мои баржи Гришка Берег сплавлял. Обнаглело соплячье, вкрай. Думают, тут все так просто и нахрапом взять можно. Не понимают, что мы таких на раз в асфальт закатываем. Думают, дороги все открыты.

— А говоришь, — не Альбинос, — Маниз затянулся кальяном. — Не знал разве, что сыновья это его? И это уже — не пацанва глупая зарывается, а Альбинос нам войну объявляет.

— Да, ну — какие сыновья, Маниз? Детдомовские они, рвань уличная. Наглая, цепкая и краев не чувствующая. Я пока присмотреться к ним решил, — посмотрю, что еще догадаются выкинуть. А так… Какая там война… Дурачье раскладов просто не понимает!

— А вот ничего ты и не знаешь, дорогой, — по-кошачьи улыбнулся Маниз. — Сам еще слишком молод. Говорю же, — уши и глаза везде быть должны, особенно — в чужой тарелке. Больше, чем в своей. Ты что же, — метода воспитания Альбиноса не знаешь?

Я только хмыкнул, глядя в удивленные глаза Морока. Сам-то давно уже понял, — про врага надо знать все. Даже то, чего он сам пока о себе не знает.

— Их матери были любовницами Альбиноса, — Маниз говорит медленно, тягуче выдыхая дым. — А потом, — бац, — и вдруг исчезли. А пацанов в детдом подкинули.

— Да ну на хрен, — Морок покачал головой, как будто ему тут Маниз, как Шахерезада, сказки травит.

— Да если бы на хрен, дорогой, — усмехнулся Маниз. — Альбинос считает, что выживать должен только сильнейший. Вот и отправляет своих сыновей в собачьи условия. Выживет там, — значит, — достоин, чтобы в дело после взять. А сдохнет, — так слабак значит, и на хер не нужен. Эти двое вот выжили, — а сколько их вообще было, даже я не знаю. И теперь Альбинос их вернул себе. И в дело потихоньку впускает. Выгодно ему это — никто и не догадается, пока он сам их руками потихоньку власть и возможности отжимать будет. Как и ты, все будут думать, что пацанва зеленая.

— Он что — вообще не человек? — Морок залпом опустошил стакан. — Такую школу жизни врагу не устраивают!

— Как знать, дорогой, как знать… Я вот смотрю на своего Арея, и вижу, — балованный он вырос, слабый. И все мамаша его меня умоляла, — помягче будь, сыночек все-таки! Все бабьими своими слезами его обласкивала и за него прощение передо мной вымаливала. А что выросло? На что он способен? Только трахать все, что движется и бабки из меня тащить. Может, в чем-то и прав Альбинос. Баб родивших, — сразу на хрен в землю, а сына — на улицу, чтобы выживать учился. А то иначе две обузы на себя повесишь, — а они тебя еще и к земле притянут.

Два сына и дочка, — я снова сжимаю стакан в руке. О которой, кроме меня, похоже, еще никто не знает. Карина Жарская, одна из многочисленных любовниц Альбиноса. И тоже без вести пропавшая. И не знал бы, если бы не нашел ее мать. Которая, в свою очередь, нашла собственную внучку в детдоме.

теперь эта самая внучка, под видом самой невинности, собирает ни о чем не подозревающих девчонок, чтобы привезти их во владения Альбиноса и продать тем, кто будет трахать их до посинения во все дыры, пока их трупы, небрежно и не глубоко закопанные, не найдут.

Самый, блядь, экзотический товар, — так же намного интереснее, чем готовые на все шлюхи! Нет, блядь, им же чистенькие нужны, те, которые по-настоящему бояться их будут, которые от ужаса сознание теряют, пока их трахают в пять членов одновременно, раздирая на части. До разрывов, до кровавой пены изо рта, до судорог боли! Ломают, заставляя потерять все, кроме инстинкта сохранения, кроме единственного желания остаться в живых, — но эта надежда обманчива. Их все равно затрахивают до лютой смерти. И вот на этом дерьме Альбинос и создал свою золотую империю.

Он сделал это с моей матерью. Но, конечно, не догадывается, кто я и почему объявил ему, пусть пока еще холодную и мелкую, войну, в которой собираюсь целой кости от урода не оставить. Конечно, — разве он может помнить имена всех тех, кого он продал на забаву?

Она была танцовщицей, — и, как и эти девчонки, приехала на очередное выступление, даже не подозревая, чем оно закончится. А после ее нашли. В лесу. Изувеченную настолько, что хоронить пришлось в закрытом гробу.

Я тоже вырос в детдоме, — кроме матери, у меня никого не было. И уж, как никто другой, знаю, какая это школа жизни и как приходится драться за каждый прожитый день, ломая кости. Но меня вело большее, чем желание просто выжить. Ненависть. Ненависть и клятва отомстить. В самые поганые, самые трудные времена, я сбегал на могилу матери. И снова вспоминал, ради чего я должен выжить. Выл на ее могиле, — особенно потом, когда стал старше и уже стал понимать те слова из посмертного заключения, которые мне, совсем малому, были неважны и непонятны.

И с пониманием того, как и от чего погибла моя мать, во мне разрасталась та самая ненависть, которая помогала выжить и вырвать эту жизнь зубами.

Все, что я делал в своей жизни, все было только для одного. Для того, чтобы добраться до суки-Альбиноса и уничтожить его до потрохов. Не просто убить, — размазать. Так, чтобы худшей казни и страдания ни один больной мозг не смог придумать.

Жизнь моя после детдома стала еще сложнее. И только Богу известно, сколько раз я, после ножевых драк и перестрелок, истекая кровью, снова и снова сжимал зубы и клялся отомстить. Зато мне уж точно предельно ясно, — только эта ненависть и спасла меня, только благодаря ей я выжил.

И мог ли остаться в стороне, когда узнал, что Альбинос снова привез партию «чистого» товара?

Мог терять время на то, чтобы идти с этим к Манизу, уговаривая его вмешаться?

Да и не полез бы старый хрен, закрыл бы глаза, — и по хер, что этот остров — его территория, а у Альбиноса здесь только парочка объектов. Пока его самого бы не затронуло, пальцем бы не пошевелил, — я его знаю. Только в том бы случае дернулся, если бы самому это сулило выгоду.

Только теперь Альбинос начал пальбу, — и это уже беспорядок на земле Маниза. Тут уж оставаться в стороне он не сможет, — и либо решит сплотиться с Альбиносом, отдав ему меня с потрохами, либо поймет, что это — его шанс изгнать урода на хрен со своей земли. Весь вопрос в том, что Маниз решит для себя более выгодным.

Хотя мне срать, — и я так просто подыхать не собираюсь. Я только начал, поймав свою первую добычу. И трижды поступил бы точно так же, вне зависимости от того, что сейчас решит Маниз. Развяжет и со мной войну, — что ж, я ее приму. Моих людей здесь достаточно, чтобы ответить на любой вызов.

Только вот ярость клокочет внутри, затмевая весь здравый смысл!

Будь на месте девчонки любой из сыновей Альбиноса, все было бы иначе.

Я бы просто подвесил их на цепь в подвале и медленно срезал бы кожу, запихнув им в задницу какой-нибудь лом и каждый день отрезая по пальцу.

Но девчонка!

Блядь, — она же должна понимать, как это! На что она их обрекает, куда везет! Неужели совсем ничего в ней человеческого, в сучке восемнадцатилетней нет? И ведь даже детдом, то, что она росла вдали от мудака-папаши, не вытравили гниль ее поганых генов!

И я должен дать ей прочувствовать все это по полной программе. А заодно — и мудаку-Альбиносу. Пусть ощутит, как это, когда твою дочь пускают по кругу и трахают до смерти! Может, у него там что-то сожмется в сердце?

— Так что, дорогой, думаешь? — сквозь снова накрывшую пелену ярости донесся до меня голос Маниза. Кажется, я упустил добрый кусок их разговора.

— Я дам людей, — раздался металлический ответ Морока.

Страшный он человек, — говорят, в нем нет ни одной эмоции и ни одной привязанности. С Манизом все давно понятно — его интересуют только власть и деньги. Всегда. Со мной, в принципе, тоже, — злоба — живое чувство. А вот Морок… Будто слепленный из металла, — и хрен его знает, каковы его мотивы. Никто и никогда не видел, чтобы он злился или улыбался. Убивает и пьет кофе с одинаковым выражением лица. Непонятно, чего ждать от такого.

— В обмен на помощь с моими каналами перевозок. Если дело обстоит так, как ты говоришь, и это — не соплячье, а Альбинос, — вопрос серьезный. Нужно объединяться.

— Что скажешь, Тигр? — змеиные глаза Маниза поворачиваются ко мне.

Я молча встаю и протягиваю Мороку руку. Придется еще попутешествовать, в Англию к нему заехать после острова Маниза. Но я всегда рад, когда речь идет про врага.

— Значит, повоюем, — Маниз откинулся на мягкую спинку кресла.

— Маниз, — на площадку вошли бритоголовые охранники, волоча за волосы совсем юную девчонку. Она лепетала какие-то мольбы и извивалась, но, получив удар по лицу, замолчала.

Охранники швырнули девку по ноги Маниза.

— Это не я, — умоляюще подняла на него залитые слезами глаза. — Не я, умоляю вас!

— В ее сумочке нашли продукты с кухни, Маниз, — холодно сообщил охранник.

— Ммммм… Вот, значит, вор, таскающий уже неделю с моей кухни? — Маниз прищурился, откинув спутавшиеся черные волосы с лица девушки и подгладив ее по щеке.

Молоденькая совсем. Да что там, — соплячка просто, лет восемнадцать, — и то, если есть. Красивая. И глаза такие… В них ужас, мольба и надежда.

Только зря она поверила обманчивой ласке Маниза, ох зря. Знаю я, что он, по своим обычаям, с ворами делает. И по хрену, кусок хлеба она у него украла, или миллион со счетов. Манизу это неважно, даже если он тоннами продукты неиспользованные выбрасывает, а чья-то семья загибается от голода. Знаю я его. Плевать.

— Так чего тебе не хватало, сладкая, — рука Маниза продолжала гладить ее лицо, пока та всхлипывала, глядя на него с отчаянием. — Плачу мало? Чаевые у тебя маленькие? Так ты бы улыбалась посетителям получше, — и больше бы были! Или просто натура такая, что не можешь не взять то, что плохо лежит, а? — его ласка мнимая закончилась, он дернул девчонку за волосы так, что из ее глаз снова потекли слезы.

— Умоляю вас, господин! — застонала глупышка, все еще на что-то надеясь. — Умоляю! Клянусь, — я ничего не брала! Ни разу! Камеры хотя бы проверьте!

— Неделю. Неделю ты предавала мою доброту, позволившую тебе здесь работать, — глаза Маниза стали совсем холодными, мертвыми прямо.

— Камеры повреждены, — вмешался охранник. — Иначе нам бы не пришлось искать так долго.

— Хитрая девочка, да? — Маниз дернул за волосы сильнее и склонился над ее лицом. — Не просто своровать решила? Решила, что ты умнее, да?

— Нет! — она судорожно впилась пальцами в колени Маниза. — Не брала я ничего и ничего не портила! Отпустите!

— Отпустить… Хм… Отпущу, конечно, что я, зверь, что ли? Трахну тебя для начала, потом охрана позабавится, а когда надоест, — пальцы тебе отрублю. И отпущу, конечно. На хрен ты мне дальше нужна будешь, а? Может, так бы только пальцами отделалась, но камеры вредить и отпираться… Зачем в лицо доброму хозяину плевать? Зачем кусать руку, которая кормит, а?

— Умоляю вас! Я ничего не делала! Это не я! — нет ничего страшнее ужаса на почти детском лице девчонки.

Но все, что я могу сейчас — только отвернуться. Маниз всегда за воровство рубит или пальцы или руку. Против его закона и на его территории не пойдешь. И попросить не могу, — не в том я сейчас положении. Маниз и так благодетелем себя для меня после случившегося считает.

А еще…

Еще перед глазами стоит лицо с таким же выражением. Точно так же она меня умоляла. С таким же отчаянием и ужасом.

Крепче сжимаю стакан с виски, стараясь отогнать от себя вид сучки, так умело разыгрывавшей святую невинность. А вот эту жаль, — так глупо, за кусок какой-то еды…

— Маниз, — Морок вдруг поднялся, застегивая пиджак. — Красивая девушка. Мне нравится. Очень.

Маниз тут же отпустил волосы девушки, а я посмотрел на Морока, как в первый раз.

Но на его лице, ни в глазах ничего не выражалось, — все та же бесстрастная маска. Пожалел он девчонку или ее участь станет теперь еще хуже? Ни хрена по нему не поймешь.

— Я рад, дорогой, что тебя порадовала эта моя мелочь, — Маниз расплылся в улыбке. Восточный он человек и есть законы, для него нерушимые. Как, например, наказывать вора. Но есть и высшие. Как этот, который я сейчас вижу в действии. Если гость похвалит в твоем доме любую вещь, все, что угодно, — это ему дарят. Без разговоров. Что бы не похвалил. Ну, а «Звезда» — почти как дом для Маниза. — Твой подарок упакуют и доставят тебе в ближайшее время.

— О, ну что ты, дорогой, — Морок снова сел в кресло. — Я всего лишь сказал, что девчонка симпатичная, — ну вот, начались расшаркивания. Блядь, как же я этого не люблю! Нет, чтобы говорить напрямую!

— Ты — мой гость. И я рад доставить тебе такое маленькое удовольствие.

Девчонка, все еще ничего не понимая, в панике переводила взгляд с одного на другого. А у меня перед глазами, — другой взгляд. Будто точная копия этого.

Ее снова подхватили охранники и уволокли прочь, а Морок снова поднялся прощаться.

— Раз мы все решили… — начал он, но Маниз в ответ только коротко кивнул.

И по его глазам не скажешь, зол он или нет на Морока за то, что не дал девчонку наказать. Ничего не скажешь. Но, если злится, то это еще аукнется Мороку. Так, что сам не рад будет, не смотря на все договоренности и партнерство.

Я пожал ему руку и тоже было собрался уйти, но Маниз взглядом остановил меня.

— Говорят, не всех ты вернул обратно из бабочек этих глупых, — не глядя на меня, снова стал лениво растягивать слова.

— Не всех, — кивнул, не видя смысла скрывать. — Одну люди Альбиноса случайно застрелили, а вторая… У меня пока.

— Тоже хочешь попробовать эксклюзивного «чистого» товара? — в голосе Маниза прозвучала сальная насмешка, но по глазам вижу, он чует, что не все так просто. Цепляется, как комар хоботком взглядом, пытаясь высосать правду.

— Не решил пока, чего хочу, — пожимаю плечами. Сам не знаю, почему не говорю ему, что девчонка — дочь Альбиноса. Чуйка просто, — нельзя сейчас ему этого знать. Хрен знает, почему, — Маниз знает и о моей матери, и о моей мести. Так что спорить с тем, что я — в своем праве и пытаться как-то использовать девчонку сам, надавив на меня — точно не будет. Но чуйке я привык доверять, и намного больше, чем самой железной логике. Предусмотреть и просчитать наперед ничего на самом деле нельзя, и только чутье никогда не подводит, какими бы ни были расклады. — У меня пока побудет.

— Ну-ну, — Маниз заиграл своими шариками, которые вечно крутит в руке. — Смотри, самому бы не стать таким же. Хотя… Чем злее, — тем успешнее в нашем бизнесе, да, Тигр? А жалость… Жалость она разрушает нас изнутри… Как и привязанности.

Ну, понятно. Это он сейчас о Мороке. Решил, что тот — мягкотелый слишком. А, значит, будет искать способы его продавить. Потом. Когда утихнет все немного с Альбиносом.

— Какая жалость, Маниз, — качаю головой, разглядывая новую извивающуюся в клетке девчонку. На этот раз — рыжеволосая, как я и люблю. Может, забрать ее с собой на эту ночь, сколько там ее осталось? То, что было с сучкой — вообще к сексу имеет отдаленное отношение. — К кому?

— Правильно, Тигр, — прикрывает веки, медленно кивая. — Ни к кому ее быть не должно. Твоя цель — самая прочная из всех. Все остальное — слабость, даже жажда власти. Зависимость, а она всегда дыру в человеке сделает. Только в тебе — дыр больше, чем человека. Злых дыр, что сдохнуть тебе не дадут. Никогда.

— Не дадут, Маниз, ухмыляюсь, протягивая ему руку. Разговор явно окончен, и мне здесь быть дальше как-то без интереса. — Благодарю за то, что понимаешь.

— Должен будешь, — ухмыляется Маниз, — и я в этом даже не сомневаюсь. Он и от этой заварушки немалый кусок откусит и еще не раз придет за тем, что будет ему нужно, — и после сегодняшнего я не смогу отказать. Да и смысл?

— Я умею помнить о помощи, Маниз, — киваю и спускаюсь вниз, замечая, что охраны за ложей Маниза сегодня раза в три больше.