6 Глава 6

Глава 4.

Было уже темно, когда вернулся в особняк.

Ну, как, хммммм, темно… Где-то там, в небе.

А остров очень даже ярко освещался горящими кабаками, мотелями и блядскими клубо-барами, — всем тем, что принадлежало на этой земле Альбиносу. Во всяком случае, о чем я знаю. Кроме, разве что, одной дачи, — не добрался, ехать слишком далеко.

Пошатывало на адреналине, когда, резко, на скорости, остановив тачку, вышел у собственного дома.

Гарью пропитался намертво, — месяц, наверное, разить от меня будет.

Людей своих пришлось стянуть сюда, — обратка не заставит себя ждать, нужно быть готовым даже несмотря на обещанную помощь.

Если она, мать его, еще будет. Потому что на такое ни Маниз, ни Морок не подвязывались.

Но меня, блядь, реально сорвало. И я не жалею.

Нужно выпить, и постараться отрубиться, — трое суток, блядь, не спал. Раньше маршруты и заказчиков, место, куда их привезут, высчитывали со Змеем, ну, а последние ночи — не до того было.

И хоть не отпускает, наоборот, так и распирает лихорадочной дрожью, — как зверя, почуявшего запах крови и своей добычи, — а отдохнуть все же надо. Ничего еще не закончилось. Все только начинается. И вряд ли этот раунд будет последним в нашей вражде.

Даже свет в доме не включаю, — я знаю здесь все с закрытыми глазами.

А когда в таком состоянии, — в любом месте знаю, везде на инстинктах сориентируюсь.

Раны новые горят, и, кажется, старая открылась, — или это просто по ней заново полохнуло?

Но это — потом, все потом. Не сдохну.

Падаю в гостиной в глубокое кресло, — на миг расслабиться, прикрыть глаза и снова просмотреть, уже на пленке памяти, как полыхает имущество Альбиноса.

И пусть очень скоро мне самому станет от этих огней и всполохов пиздец, как жарко, может, даже кожа свернется и расплавится в ожог, — а все равно нет более приятного зрелища.

Хотя, — нет. Вру. Есть. Обугливающийся Альбинос, поджаривающийся на вертеле.

Расслабило.

Даже ухмылку вызвало. Вот это, я называю, чувствовать себя, как дома, — смаковать, как хреново твоему врагу.

И это только начало. Только начало, мать твою!

В темноте отхлебываю прямо из бутылки, которую нашарил на столе, хороший глоток виски.

Вздыхаю, — пока только минута передышки, совсем расслабляться пока рано. Морщусь, — вместо того, чтобы завалиться в постель, придется сейчас с мелкой стервой что-то решать. Определять ее куда-то. В подвал уже не потащу, — раны у нее все-таки, а там — антисанитария. И воспаление легких еще, на хрен, подхватит.

Добрым что-то становлюсь. Полыхающие объекты успокаивают. Лють свою выплеснул, — вот, наверное, и добрый. И никакого это, мать вашу, отношения к девчонке, не имеет.

Глотаю еще. Давно не обжигает. А хочется, — чтобы горло обожгло, чтобы вкус по-настоящему почувствовать. Но не чувствую. Давно уже не чувствую. Практически ничего. Все выело, как кислотой. С того самого времени. Как понял, что случилось на самом деле, что эти уебки с матерью сделали. В один миг, в секунду одну выело. Все неживое стало, и не ощущается никак.

Ничего не чувствую, как будто злоба эта реально все во мне выжгла, в железо превратила. Ни уюта, ни веселья, ни боли. Даже секса, блядь, по- настоящему не чувствую. Так, разрядка просто необходимая для тела. И желаний даже практически нет. И запахов. А ведь раньше были. Особенно — запах дождя свежего, с ума сводил. Как сумасшедший, надышаться им никогда не мог. Все мало мне было, хотелось легкие разворотить, больше сделать, чтоб как можно сильнее он в меня вошел.

И желания были. Сколько всего хотелось! А ни хрена сейчас не хочется, — все рационально, потому что нужно. Чтобы удобно. Чтобы достаточно для того, что задумал. Но — не для души, логика одна.

Много бы отдал, чтобы снова, на день хотя бы живым стать. Чтобы снова аромат грозы на всей коже ощутить. Лицо солнцу подставить и просто счастливым от этого быть.

Но ничего уже по-другому не будет. Не вернешь ничего. Не изменишь.

Только вот запах этой стервы, сладкий, манящий, — как когда-то, сквозь кожу вдруг пробился. Странным меня сделал. Будто на миг — и я — не я. Но это — миг, а, может, показалось. Не бывает так. Уже не бывает. Не для меня.

— Черт! — спотыкаюсь, войдя в свой кабинет.

Это еще на хрен, что?

Включаю свет, — темно здесь, как в склепе, привык никогда черные занавески не раздвигать. Хрен знает, почему, — привычка просто. Удобно мне так всю жизнь, — за закрытыми шторами или жалюзями. И рассмотреть некому, что в доме у меня делается, — скала, высота не дадут. А все равно — уютнее, привычней.

Макбук давно разрядился, — девчонкино кино с бесконечной перемотки закончилось. Да я, в общем-то, и не собирался его ей прокручивать безостановочно, — так только, чтобы впитала в себя, в детали вникла и подумала хорошенько в темноте и в тишине.

Только вот ни хрена она не думает, — завалилась на ковер и спит себе спокойно.

— Эй! — не научился я таки баб ногами по-настоящему пинать, а стоило бы!

Как спать после такого?

Даже я бы не спал! Хоть бы как вымотало, — поседел бы и костяшки бы на пальцах на хрен бы сбил. А она… Хоть бы что!

— Эй! — толкаю носком ноги сильнее, но все еще не критично. Так, встряхнуть только, но не до боли. И ни хрена.

— Света! — уже встряхиваю, серьезно так.

И понимаю, — нет, бля, не спит.

Кровь вокруг губ запеклась, рот открыт, дышит как-то… Слабо, в общем, дышит.

И ледяная, — ну вот совсем.

Бля, — ну не мог я ее так! Не настолько же и озверел! Или?

— Аля? — знаю, что поздно. Но по этому номеру могу звонить в любое время суток и года, несмотря на отпуска, выходные и прочую хрень. — Ты мне нужна.

— Где? — голос не сонный, значит, не разбудил.

— У меня, в особняке, Аль.

— Насколько срочно и серьезно?

— Хрен его знает, — с сомнением осматриваю девчонку. Если головой она о пол не билась, то, по идее, не так срочно. Больше ничего особенного с ней случиться не могло.

— Пятнадцать минут, — устало выдыхает Аля. Видимо, ночка выдалась нелегкая, — добавил я ей работы, это уж точно. Хотя… Никого почти, вроде, не зацепило, пока мы фейерверки на острове устраивали.

— Если долго, поезжай навстречу.

— Нормально, Аль. Жду.

Она появляется через десять, — охрана пропускает даже без звонка мне.

Как всегда — никакого вопроса в глазах, только привычная озабоченность и спокойствие. Как всегда, в неизменном белом халате, — наверное, я при всем желании не смог бы ее себе представить в чем-нибудь другом, — в платье или в джинсах там и топе, даже не узнал бы, если бы не в нем увидел. Но на остальное у Али просто нет времени, — иногда я думаю, что она работает безостановочно и вообще никогда не спит. Всегда отвечает на звонки, всегда приезжает.

— Привет, — цепко окинув меня взглядом, на ходу целует в щеку и быстро проходит в ванную помыть руки.

Из наших она, тоже детдомовская. Единственная, наверное, из кого вышло что-то приличное. Врач.

Но всегда, безотказно приезжающая на помощь. И лишних вопросов не задает. И не осуждает, за что ей — отдельная огромная благодарность. Не смотрит свысока, — мол, я человеком стала, а вы — петляйте своими грязными дорогами так, чтобы не пересекаться. Человек она. Настоящий. И понимает все.

— Давай посмотрю, — как всегда, Аля возвращается из ванной стремительно и подходит ко мне бесшумно. Со спины. Единственная, кроме, разве что, Змея, кому я это могу позволить.

— Со мной все нормально, Аль, — мягко отстраняю ее руку, легшую мне на плечо.

— Какое нормально, Артур. У тебя огнестрел. И не один, — сурово со мной говорит, строго. Люблю этот ее тон. И то, что не лебезит и не боится. Злится всегда, когда дыры во мне находит. Свой организм беречь нужно, а я, идиот, его кромсаю по собственной доброй воле. Вот и отчитывает, как учительница пацана зеленого.

— Нормально, сказал. Там девчонку посмотреть нужно.

За ней не иду, только на спальню киваю, куда уже успел перенести.

Аля сморит на меня изумленно, — в первый раз не спешит сразу же, куда я указываю, спасать больного, и растерянно мигает. Наверное, с минуту.

Ну, да. Девчонок ей по моему профилю и у меня в доме еще лечить не приходилось. Поражена.

— Аль, — негромко тормошу ее звуком имени.

— Да, да, — так ничего и не спросив, — хотя на этот раз я очень явственно видел в ее глазах вопрос, привычно быстрой походкой уходит.

А я — снова усаживаюсь в кресло и, схватив бутылку, смачно отпиваю, рассматривая плечо.

Таки да — попало по тому же месту. А еще говорят, что молния дважды туда же не бьет! Молния не бьет, а пуля, оказывается, долетает!

Надо бы промыть, — все равно Алька не отстанет, смотреть будет. Еще ее и с этим напрягать, — совсем некомильфо. Но, блин, почему-то не могу встать с кресла. Червячок какой-то неприятный. За девчонку переживаю, что ли?

Смешно, — с чего бы мне переживать, да еще и за нее?

Просто, наверное, не хочу, чтобы Аля, когда выйдет из спальни, ждала меня в пустой гостиной.

Сам не понимаю, почему так неуютно, — хочется вскочить и ходить по комнате, — не сидится, блядь.

Кажется, что Аля там застряла на целую вечность, — и часы почему-то врут, замедляя минутную стрелку до уровня самой поганой подстреленной улитки, никак не желающей двигаться.

По моим внутренним ощущениям прошла ночь, а по часам, — несколько минут.

Глотаю виски из бутылки, уже буквально гипнотизируя свой «Брайтлинг», — обычно он меня не подводит, а для меня это очень важно, — иногда все расписывается с точностью до секунды. Но сегодня с ними явно что-то не то, — не может время так растянуться! Явно отстают, — выбрасывать на хер пора.

И вскакиваю, когда из спальни наконец выходит Аля.

Бледная, на ходу сбрасывающая перчатки.

— Ну? — рука сама тянется к волосам, впиваясь и дергая назад. Чего она молчит? Обычно сразу все говорит, как на духу.

— Изнасиловали, — Аля отвечает сухо, чисто на профессиональном уровне. Ни грамма личного.

Потрясающе ценное качество, особенно учитывая, что она все же — женщина.

Но в ее профессии проникаться, сопереживать, — нельзя. Иначе ошметки одни от тебя останутся. И Аля прекрасно справляется. Не каждый бы смог.

— Похоже, что двое одновременно.

Сжал челюсти до хруста.

— Травм, ушибов, сотрясения, — нет. Разрывов тоже нет, — трещины только микро на стенках. Но ты, похоже, и сам все это знаешь, — Аля впивается мне в глаза своим пронзительным, как рентген и одновременно скальпель, взглядом.

— В сознание пришла? — что-то я, кажется, охрип. Гарью, наверное, надышался.

— Пока нет. Горячка, бред, — Аля отводит глаза, смотрит на пол в какой-то растерянности и долго мигает, дернув головой, будто отгоняя от себя какие-то неприятные мысли. — Но это не от спины, — ее голос становится резким. — Психологический шок у девочки. Явный. Не могу пока сказать, когда придет в себя.

— Понятно, — киваю, снова отхлебывая из бутылки и затягиваясь до фильтра, обжигая пальцы.

— Давай, тебя посмотрю, Аля не глядя мне в лицо, делает несколько шагов и хватает на плечо. Крепкие руки у нее. Хоть и хрупкие, но крепкие. Поразительно, сколько всего намешано в этой женщине.

— Без надобности, — мягко опускаю ее руки вниз. — Там ерунда, сам зашью. Ты же знаешь, я учился у тебя, а, значит, — у лучшего мастера. Справлюсь.

— Как знаешь, — даже странно, что так быстро соглашается. Обычно Аля никого и слушать не хочет, — самые суровые мои мужики у нее становятся послушными котятами, быстро научившись общаться с ней без всяких пререканий.

— Поужинаешь? Выпьешь? — протягиваю бутылку.

Да, гостеприимство — не самая сильная моя сторона. Хреновый из меня хозяин.

Она молча берет бутылку из моей руки и делает глоток, удивляя меня уже третий раз за сегодня. Обычно Аля не пьет, разве что жутко устала или когда случай очень тяжелый и остается только ждать. И всегда наливает себе в рюмку или в бокал, — ей прекрасно известно, где у меня что находится в доме. Как и я, с закрытыми глазами здесь все, что нужно, найдет.

— Арт… — отпила и снова на меня не смотрит. — А, может, — и не двое? Это был ты? — и вот теперь, — резкий взгляд, глаза — чистый скальпель, режет, режет и колет, до черепной коробки.

Да, Аля знает все про мои размеры, — тут на двоих бы хватило.

Было у нас когда-то.

Все было.

Даже почти серьезно.

Но…

Это же Аля, — добрая, хрупкая, несмотря на всю ее крепкую внешнюю сталь. Я-то знаю, какая она под ней, — всегда такой была, с самого детства. Вроде и сильная, жесткая, — иначе там не выжить, прогнут и уничтожат, но внутри… Внутри — ангел с чистым сердцем, который свято верит что и в нас обязательно, пусть даже где-то на донышке, есть что-то доброе.

А я…

Нет, ей настоящие отношения нужны, серьезные, надежные. С тем, кто любить ее сможет так, как она достойна, кто жизнь ей нормальную даст. Я же — только в дерьмо за собой утащу, из которого ей выбраться и забыть надо.

Не пойму, никогда не понимал, — КАК эта женщина, вот такая, — до сих пор одна. Столько лет, — а никого рядом. Вышла бы замуж, детей бы нарожала и забыла бы все это дерьмо, как страшный сон. А она с нами все возится, штопает, спасает, глаза закрывает и прячет. И работает круглые сутки.

Ей покой нужен сейчас, — снова отпивает и ставит бутылку на стол, — поняла уже, что не отвечу. Я ей никогда не врал, но и правды ей всей знать совсем не нужно. Слишком хорошая она, для правды этой. — Антибиотики продолжай давать, воды пусть много пьет, просто вливай в рот. Если в себя за трое суток не придет, придется в больницу забирать. Хочешь, я нянечку пришлю?

— Трое суток? — я как-то слишком громко сглатываю.

— Должна раньше, — вздыхает. — Но все зависит от психики. От того, что ей пришлось пережить и насколько это оказалось для нее катастрофичным. Надеюсь, все обойдется легче. Но ты же знаешь меня, — я всегда просчитываю самый тяжелый вариант.

— Спасибо, Аль. Огромное. Останешься? Может, выспись у меня, чтобы не дергали.

— Нет, Арт. У меня еще больные. Надо ехать, — выдергивает руку из моей и снова — быстрым шагом, к двери. — Надо будет, — звони. Я еще днем заеду, посмотрю, как она, — даже если в себя придет.

Киваю, провожая ее до выхода.

— Арт! — останавливается у двери. Топчется нерешительно, и, наконец, все же разворачивается и хватает меня за руку.

И снова это взгляд, — как будто в мозги мне залезть хочет и увидеть все, что в них там намешано.

— Артур, скажи мне, что это не ты. Скажи, что не превратился в такого же зверя, как остальные, те, с кем ты ведешь свои дела. Ты знаешь, — я на все, что тебя касается, глаза закрываю. Потому что выросла с тобой вместе. Знаю тебя, может, больше, чем сам себя знаешь. Но это… Ты же не таким всегда был! Ты же меня, сколько себя помню от похотливых придурков защищал! Ты же не мог! Ты не такой! — и уже легкий, еле слышимый всхлип. Не верит до конца, значит, что не мог и что не такой. Но очень хочет верить.

— Спасибо тебе, Аля. Огромное. С меня, — курорт, ресторан и какой-нибудь придурок со скрипкой и серенадами, — задолжал я тебе.

Да, задолжал, и еще как, — вера ее одна только бесценна. Ну, а то бабло, что я на счет перевожу, ее никак не радует, — клинику свою обустраиват, оборудование новое покупает и все равно — вся в работе. Вытащить ее нужно куда-нибудь, чтобы другое что-то, кроме своих больных наконец увидела. Но это… В какой-нибудь другой, наверное, жизни, когда у меня появится передышка и возможность свободно вздохнуть.

— Девочку сегодня нашли, — шмыгает носом, опуская голову. — Убили ее, сволочи. До смерти насиловали бедняжку. Там… Там ничего от нее и не осталось.

— Думаешь, тоже я? Так ты обо мне теперь думаешь?

— Ничего я не думаю, Арт. Точно не ты, знаю. Говорю просто. Грань, — она во всем такая, — тонкая. Раз перешагнешь, и уже — не остановиться.

— Легкой тебе ночи, Аль, — киваю, не отводя взгляда. — И чтоб никто не умер сегодня.

Вздыхает и снова поднимает на меня глаза, — на этот раз с надеждой. Но, так ничего и не дождавшись, тоже кивает и дергает на себя дверь.

— Я приеду. Ты мне отзвонись. И насчет руки тоже.

Херачу снова со всей дури кулаком по стене, когда она уходит, — сдержаться не могу. Психологический, блядь, шок! Нежные мы какие!

Толкаю ногой дверь в спальню, — неужели смогла Алю обвести вокруг пальца? Тут актерское мастерство на уровне Оскара нужно, не иначе!

Под воду холодную засунуть, — и весь шок с нее разом сойдет. А я-то уже испугался, что реально покалечил.

Мягкий свет ночника, — и девчонка, мечущаяся по постели. Бледнее, чем простыни, на которых лежит. Рот приоткрыт, дыхание со свистом. Волосы белоснежные по постели разметались, — слиплись, — хрен знает, от чего, перепутались.

Потрогал лоб, — жаркий, обжигающий.

Потом вся обливается.

Блядь!

Вот я теперь еще и возиться должен?

На хрена мне этот геморрой, а? Не так все должно было быть, не так.

Выключаю ночник, и собираюсь выходить, — время нужно, — ладно, будет ей время.

— Нет! Пожалуйста! Умоляю, — доносится в спину перепуганный лепет девчонки.

Что получается? В отключке, — но на свет все-таки реагирует, да? Интересно…

Или она на каком-то клеточном уровне мое присутствие почуяла? Что, детка, инстинкты работают даже при выключенном сознании?

Ладно, хрен с ней, — возвращаюсь и снова включаю лампу. Кажется, успокаивается, — сучить руками по простыне перестала, и умолять тоже перестала. И глаза под закрытыми веками успокаиваются, не так уже лихорадочно вращаются.

Блядь, — ну, видела же Аля, что у нее со спиной, — зачем на спину переложила? Ей же каждое движение там хуже удара!

Подымаю на руки, снова поражаясь тому, какая она легкая, — прям как перышко.

А она руками меня, блядь, за плечи хватает! Ну, — что с ней делать, а? Вынос мозга себе в собственный дом приволок! Вынос — по полной программе!

— Шшшшш, — шепчу в ухо, поднимая ближе. — Спи. Все с тобой будет хорошо. Никто не тронет.

Права Алька, — во всем права!

Грани, — она у каждого свои. И не перешагнуть их. Вот и мне — не нужно было перешагивать. Никогда такой херней не занимался, — и вот не нужно было. Я же ее теперь и сам не накажу и другим не вышвырну. И жалко же ее, — маленькая такая, беззащитная, льнет к груди моей, дурочка, пальчиками своими кукольными по ней скребет.

Сразу надо было Манизу отдавать, — не видишь и не знаешь, что там творится. Ярость бы только осталась, и не стояло бы лицо это, почти детское, и, кажется, такое невинное, перед глазами!

Я же, блядь, — просто не умею так, как с ней нужно! Не могу…

— Тихо, — снова шепчу на ухо, когда девчонка дергается в моих руках. — Сейчас простыни поменяем и спать будешь. Спокойно спать.

Провожу пальцами по щеке, — и успокаивается. Как будто слышит и понимает все.

А простыни — и правда насквозь мокрые.

Вот так и держу одной рукой, как идиот, а второй постель перестилаю. Да, блядь, вместо мести ты, Тигр, стал нянечкой. Охереть просто!

Укладываю и сижу над ней, пока дыхание не становится нормальным, пока вздрагивать и лепетать что-то не перестает. Говорю что-то, совсем тихо, по щеке рукой провожу, — она так становится почему-то спокойнее. И выхожу только, когда совсем затихает.

— Тигр? — телефон, брошенный на столе в гостиной, разрывается, и, кажется, уже давно.

— Да, Маниз.

— Ты мне, блядь, что устроил, а? В настоящую войну мне тут играть решил? Горячую точку решил устроить? Мы так не договаривались, дорогой ты мой! Слишком, блядь, уже дорогой по всем раскладам! Ты, блядь, вообще, останавливаться умеешь?

— Не умею, Маниз. Не парься. Это мой вопрос.

— Решай тогда свой вопрос, — вздыхает. — Стрелка на пятом километре на выезде из города. Ко мне потом заедешь, если останется, кому ехать. А я пока в сторонке посмотрю, как ты решишь.

— Решу, Маниз. И заеду, — нажимаю на отбой, понимая, что поспать сегодня все-таки не подфартит.

А, может, уже и никогда, — усмехаюсь собственному отражению в наполированном столе.

Подождет Альбинос.

Принимаю, наконец, душ, снова хмыкая, увидев себя в зеркале.

Рэмбо, блядь, куча крови. Черный весь, в копоти и гари, с кровавыми потеками. Везде.

Хорошо, что Аля у нас не слабонервная. А то б две у меня сейчас с психологическим шоком свалились.

Морщусь, когда перебинтовываю плечо, — таки неслабо зацепило, заштопать бы, — но уже нет времени. Да и хрен с ним, — не так смертельно. Если вернусь, то от потери крови не загнусь точно, успею края зашить. Ну, а если нет, — так и смысл тратить нитки?

Еду один, — и не потому, что своих людей потерял сегодня, — охрана Альбиноса тоже не пальцем деланная, реально, в больничке Альки работы сегодня суток на трое прибавилось, и это — только мои. Бойня получилась некислая, — но у меня ресурса и на побольше хватит, а вот Альбинос, который был не готов, потерял сегодня минимум половину своих.

А надо было быть готовым, — луплю по рулю. Надо. После того, как запись мне эту чертову прислал, — армию, блядь, вызывать было нужно и вооружаться до зубов.

Ну, да. Не ожидал. Думал, я проглочу.

Давно уже не те способы и не те методы разборок, да и мы — давно другие и уровень повыше берем, не так, — взрывами, кровью и стрельбой сред бела дня.

Но я, блядь, ему вполне могу напомнить, что и так бывает! И что не все решается сегодня улыбками сквозь скрежет зубов и дипломатией, в которой укусит тот, у кого связей и возможностей больше. Нет, бля, я ему напомню те реки крови, с которых мы все начинали. Хватку лично я не потерял, — а он, если уже стал таким цивилизованным, то пусть пеняет только на себя. Не буду возиться. И разговоры разговаривать. Пусть понимает. Пусть сразу поймет, что его ждет. Армагеддон, на хрен, устрою. И по херу, на чьей земле.

Знаю, что вот теперь он подготовился. И встретят меня, как положено.

Все знаю.

Только адреналин снова закипел в крови.

Разрывает меня изнутри, огнем по венам бьется, оставляя без кожи и из ноздрей вырывается горячим дымом.

Один я с ними встречусь, — пусть хоть армию с собой притащит. Встану напротив и в рожу его перепуганную посмотрю. Плевать мне на его оловянных солдатиков с пушками. Хочу, чтоб увидел, — я один могу его на хрен размазать.