Глава 39

Вечернее море выглядит чернильным. Из каюты, где уже собрались все мужчины, в том числе и загадочный гость, доносятся звуки расслабленной беседы.

Мне совсем не хочется туда идти, но с другой стороны, я хочу увидеть на их лицах шок и понимание того, во что они меня превратили.

— Заодно я хотел бы обсудить… — начинает Дмитрий деловым тоном.

— Дим, дела подождут, — звучит незнакомый мужской голос с нотками усталости и возрастной хрипотцы. — И ты обещал, что я увижу дочь Воронова.

Мое сердце падает куда-то вниз. Хватаюсь за косяк онемевшими пальцами.

Он знал отца…

Самое время выйти из тени. Шорох моих шагов по дорогому ковру кажется оглушительно громким. Во рту ощущается горечь, когда Савельев поворачивает голову и видит меня.

— А вот, похоже, и она, — его тонкие губы растягиваются в медленной улыбке, а меленькие и пронзительные глаза, как буравчики, сканируют меня с ног до головы.

Весь мой внешний вид был криком, вызовом, брошенным в лицо роскошной клетке, в которую меня поместили: чулки в крупную, вызывающую сетку, юбка, едва прикрывающая бедра, топ, открывающий слишком много кожи и подчеркивающий изгибы, которые теперь являлись моим оружием.

Вот во что вы превратили "дочь Воронова".

Упиваюсь собственной победе, чувствуя, как жгучий румянец стыда на щеках борется с ледяной решимостью.

— Добрый вечер, — говорю громко, с улыбкой и, по сути, обращаюсь только к мужчине в белом костюме на кожаном диване, — Кристина.

Савельев подходит, протягивая руку. Его рукопожатие слишком долгое, влажное, оценивающе. Его взгляд продолжает скользить по мне сверху вниз, отчего ощущаю себя экспонатом на аукционе.

— Очень, очень приятно. Анатолий Савельев. Я знал вашего отца, соболезную, — его голос звучит гладко, а в черных глазах нет ни капли искреннего сочувствия.

— Вы были партнерами? — пытаюсь вспомнить, могла ли я раньше, словно в прошлой жизни, видеть этого мужчину у нас дома.

Савельев коротко смеется, отчего морщин на его лице становится больше.

— Если только по игре в покер, — с легким прищуром глаз отвечает он. — Хотя там друзей нет. Я любил с ним играть. В конце вечера он обычно обогащал меня на пару миллионов, — добавляет Савельев с самодовольной ухмылкой.

— Что за внешний вид? — гремит громом голос Дмитрия за спиной у Анатолия.

Его лицо, обычно контролируемое, сейчас искажает гнев и… разочарование? Ловлю взгляд синих глаз – в нем что-то личное, но не только злость за то, что не оправдала его ожиданий. Я задела его.

И это придает мне странного рода силу и уверенность.

— Вам не нравится, мой Господин?" — мой голос звучит приторно, подчеркнуто вежливо. Очередной вызов, обернутый в фальшивую сладость.

Все мужчины на мгновение замирают. Замечаю Кирилла, который, приподняв бровь, изучает меня, словно вышедшую из-под контроля программу.

— Господин? — переспрашивает Савельев, усмехнувшись уже открыто, с нескрываемым интересом. Его взгляд скользит от меня к Дмитрию и обратно. — Я попал на что-то очень интересное?

— Малышка, налей мне выпить, — просит Арс, пытаясь вернуть контроль, перевести внимание.

Хочет видеть меня в роли обслуживающего персонала, а не бунтующей дикарки? Это я могу устроить.

— Конечно, Господин, — улыбаюсь и с преувеличенной грацией поворачиваюсь к бару.

Спина горит от четырех пар мужских глаз. Собственные руки трясутся, когда поднимаю графин и пытаюсь разлить спиртное по бокалам, но не от тяжести, а от повышенного внимания к своей персоне. Жадное любопытство Анатолия ощущается больше всего.

Пока разношу напитки мужчины садятся за массивный покерный стол из темного дерева. Зеленое сукно, разложенные фишки – все как в настоящем казино.

Подношу Киру бокал. Его пальцы намеренно задерживаются на моей руке дольше, чем нужно. Не отдергиваю руку, поднимаю глаза и смотрю на него с ледяным равнодушием.

— Позвольте полюбопытствовать, — Савельев разрушает гробовую тишину, разминая карты в руках, хотя рядом стоит безмолвный крупье – молодой парнишка, и ждет команды. — И почему же вы, моя милая, их так называете «Господин»?

Чувствую, как вся кровь приливает к лицу, а потом резко отступает.

Несмотря на то, что жажда саморазрушения переполняет, все же какой-то голос, больше напоминающий писк в голове, молит не рассказывать о Контракте.

— Я называю их так, как подобает их Игрушке, — говорю с хмельной улыбкой, хотя в организме ни капли алкоголя. Голос звучит громко, отчетливо, режуще ясно в натянутой тишине салона.

Воздух сгущается. Даже шум моря за бортом стих на фоне моего заявления. Арсений перестает перебирать фишки и утыкается безжизненным взглядом в игровое поле. Кирилл замирает с бокалом у губ. Дмитрий сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Его взгляд раскален добела. Гнев, стыд, предупреждение – все смешивается в нем.

И это именно то, что я так хотела от него получить. Меня опьяняют его эмоции и то, что их вызвала именно я. На это легко подсеть. Черт, да я уже, раз не собираюсь останавливаться.

— Сядь, — рычит Дмитрий сквозь зубы.

— Интересно, — тянет Савельев, и в его глазах вспыхивает азарт, куда более острый, чем от предстоящей игры в карты.

— Ставки? — спрашивает Арсений, первым опомнившись, пытаясь вернуть ситуацию в привычное русло. — Как обычно, начнем с соточки баксов?

— Приелось, — отмахивается Савельев, не сводя с меня глаз ни на секунду. Его улыбка становится хищной. — Хочется что-нибудь новенького.

— Даже не намекай на мой клуб, — Кирилл залпом выпивает алкоголь. — Я знаю, ты давно на него глаз положил.

Савельев смеется, но смех беззвучный, лишь плечи подрагивают.

Стою, как статуя, чувствуя, как трясутся колени в вульгарных чулках. Что я еще способна выкинуть за этот вечер? Сама не знаю.

Они сломали меня? Пусть увидят осколки.

— Вы можете сыграть на меня, — говорю на выдохе раньше, чем сама понимаю смысл своих слов. Голос срывается. Но было уже поздно.

Я будто бы кинула на стол горящую спичку.

Дмитрий подрывается со своего места.

— Кристина! — его голос раздается, как удар хлыста. В нем звучит не только предупреждение, но и что-то похожее на панику.

Он боится? Боится потери контроля? Или... за меня? Ну, давай же! Покажи мне, настолько я тебе дорога!

— Пусть скажет, — требует Анатолий.

Вот сейчас тот самый момент, когда Дмитрий может показать, что я только его, что я не игрушка, но его плечи опускаются, и он садится на свое место.

Все ясно. Все понятно.

Ему нужен договор с Савельевым больше, чем я.

Что ж, я устрою такое шоу, что Анатолий согласится на любые условия.

— Продолжай, милая.

Делаю шаг вперед. Каждый мускул напрягся. Вижу, как Арсений инстинктивно кладет руку на карман брюк.

Да, именно там.

Подхожу к нему и, похоже, он сразу догадывается зачем.

Опускаюсь перед мужчиной на колени. Арсений замирает, ледяная маска на его лице дрожит, обнажив секундное замешательство. Чувствую его напряжение и резкий выдох, когда моя рука скользит в карман его брюк и нащупывает холодный пластик.

— Эта очень занимательная вещица, — вытаскиваю небольшой пульт с тремя кнопками. — С помощью него можно управлять моим удовольствием. — Смотрю на лица мужчин. На шок Кирилла, на ярость Дмитрия, на внезапно вспыхнувшую алчность в глазах Савельева. — Пульт переходит к тому, кто выигрывает партию. У победителя есть минута... сделать мне приятное.

— Я думаю, мы придумаем поинтереснее ставку, — резко вмешивается Арсений, поднимая меня с колен.

Но Савельев уже загорелся, как маленький мальчишка, которого поманили коллекционной дорогой машинкой. Моя идея явно кажется ему восхитительно порочной.

— Интереснее этого? — усмехается он. Его взгляд прикован к пульту. — Играем, Господа! — Анатолий поудобнее усаживается в кресле, уже смакую в своих фантазиях победу.

Никто не смеет ему возразить.

Арс резко протягивает руку, пытаясь забрать у меня пульт, но я вовремя реагирую. Сжимаю ненавистный пластик в ладони еще сильнее.

Нагибаюсь к нему так низко, что перед его глазами мое глубокое декольте, на которое он даже не опускает взгляд.

— Милый, для этого тебе придется меня выиграть, — шепчу у самых его губ и отстраняюсь.

Подхожу к игральному столу и оставляю пульт прямо по середине.

Я бросила себя на игральное поле, как фишку. Теперь остается только наблюдать, как меня будут разыгрывать. И в глубине души, сквозь леденящий страх, пробивается дикое, саморазрушительное удовлетворение.