Глава 49

Тишина в закрытом ресторане гулкая, звенящая и неестественная. Воздух, обычно наполненный ароматами еды и смехом, сейчас был спертым и холодным, пахнул пылью и страхом.

Сижу за одним из столиков в зале. Пальцы судорожно сжимают бумажную салфетку.

Каждая минута ожидания растягивается в мучительную вечность.

Последние сутки, нахожусь словно в каком-то бреду.

Меня терзают сомнения. Грызут изнутри, как ядовитые черви.

Правильно ли я поступаю? Согласившись на этот чудовищный план отца, я переступила через себя, через всю боль, которую мне причинил Дмитрий, и через ту странную, изломанную связь, что все еще тянулась между ними.

СМС с текстом «Встретимся в моем ресторане в 23:00. Скучаю» жжет мой карман, как раскаленный уголь. Последнее слово — «скучаю» — писала с ощущением тошноты и предательства, но отец настоял: «Он проглотит наживку без раздумий».

Это место, этот ресторан – наше с отцом детище, теперь настоящая засада. Безлюдный зал с новой современной мебелью казался декорацией к предстоящей трагедии. И я в ней главная актриса. Приманка.

Знаю, что отец где-то здесь. Прячется густой тени у барной стойки, в арочном проеме, ведущем в подсобки. Не вижу его, но чувствую его присутствие каждой клеточкой своей кожи — тяжелый, давящий взгляд, полный холодной решимости. Он хотел лично поквитаться. И я, его дочь, стала его соучастницей.

Сжимаю в кулак уже дырявую салфетку и плотно зажмуриваю глаза.

Это сон. Просто страшный сон. Сейчас я проснусь.

Внезапно за тяжелой входной дверью послышались шаги. Твердые, уверенные, знакомые до боли. Замираю, а сердце заколотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу. Дверь приоткрывается, звенит тот самый колокольчик, звук которого всегда радовал меня, а теперь звучит как погребальный звон.

В проеме возникает его высокая, мощная фигура. Дмитрий.

Он входит, оглядывая полумрак зала, и его взгляд сразу находит меня. В его глазах, уставших и напряженных, что-то вспыхивает. И в этот миг с пронзительной, щемящей ясностью понимаю: я скучала по нему. Действительно скучала. Безумно, до физической боли, до спазма в груди. Ненавидела, боялась, но скучала.

На дрожащих, ватных ногах медленно поднимаюсь со стула.

— Я рад, что ты решила дать мне еще один шанс, — его голос, низкий и немного хриплый, звучит в гробовой тишине, как гром. Он делает шаг ко мне. — Понимаю, что и этого не заслуживаю.

По моей щеке скатывается одинокая слеза.

Что я вообще творю? Почему я решила, что главный «злодей» в этой истории – человек, единственный протянувший мне руку помощи в трудный момент?

Не могу этого сделать…

Да, он монстр. Но он — мой монстр. И я никому не собираюсь его отдавать. Даже смерти.

В этот момент до меня с ужасающей ясностью доходит, что натворила.

Я привела Дмитрия сюда. Я привела его на убой.

За моей спиной, из глубины темноты, слышится мягкий, почти неслышный шаг. Отец.

— Это ловушка! — крик вырывается из горла сам собой, хриплый, полный отчаяния и ужаса.

Все происходит за долю секунды, в замедленной съемке кошмара.

Из тени выходит отец. Его лицо искажено холодной яростью, в вытянутой руке безошибочно угадывался тяжелый контур пистолета. Дуло направлено на Дмитрия.

Повинуясь инстинкту, бросаюсь вперед. Не думая, не размышляя. Просто закрываю собой Дмитрия, вжимаясь в его грудь, чувствуя под щекой легкую ткань его рубашки.

На его лице мелькает сначала недоумение, а затем стремительное понимание. Он не отталкивает меня. Наоборот. Его руки обвивают с почти безумной силой. Резко разворачивается своим телом, подставив собственную спину под удар.

Грохот выстрела оглушает. Он разрывает тишину, ударив по ушам и сознанию.

Чувствую, как все тело Дмитрия вздрогнуло от страшного удара. Он издает короткий, прерывистый звук — не крик, а скорее тяжелый, хриплый выдох. Его объятия ослабевают.

Мы падаем на пол. Я затылком ударяюсь о твердый паркет. Мир взрывается ослепительной болью и пронзительным звоном в ушах. Последнее, что вижу перед тем, как тьма поглощает - лицо Дмитрия надо мной, искаженное невыносимой болью, но смотрящее на меня не с упреком, а с какой-то безумной, трагической нежностью.

А потом все исчезает. Только чернота, звон и леденящий ужас от того, что я наделала.