ГЛАВА 12

Всё так же не говоря ни слова, я приблизилась к кровати и немного неуклюже почти упала — без рук сложно двигаться грациозно. Постель была нужной высоты, мне не пришлось ни подгибать колени, ни стоять на цыпочках. Уткнувшись лицом в покрывало, я терпеливо и равнодушно дожидалась дальнейших действий Глеба. Что он будет делать с моим телом дальше, в самом деле стало всё равно. Даже если захочет, чтобы я получила удовольствие. Но что-то подсказывало, что сегодня я такой милости не дождусь, и это всего лишь передышка перед следующей порцией наказания. А порка была лишь разминкой.

Шагов Глеба я не услышала, лишь почувствовала, как он ухватил за скованные руки, потянув к себе и заставив изогнуться, выставить попку, открывшись сильнее. Несмотря на неудобство положения, я не попыталась как-то изменить его, уставившись на дальнюю стену отсутствующим взглядом. Самойский же, продолжая удерживать меня, отвесил звонкий, болезненный шлепок, отчего я не удержалась от судорожного вздоха, потом его палец по-хозяйски провёл между ног, раздвинув влажные складки, проверил, насколько я готова принять. Снова облило жаркой волной стыда. Пользуясь тем, что Глеб не видел моего лица, я зажмурилась, молча сглотнув горький ком в горле. Да, моё лоно ещё оставалось готовым, несмотря на то, что возбуждение почти полностью прошло, и конечно, Глеб этим воспользовался. Приподнял меня второй рукой, подхватив под живот, и одним резким, сильным движением вошёл, ничуть не заботясь об удобстве игрушки. Конечно, зачем? Его ладони обхватили ягодицы, раздвинув их шире, мне пришлось практически распластаться на покрывале — хорошо хоть, руки отпустил, плечи не болели. А потом он просто начал методично вбиваться в меня, жёстко удерживая и буквально насаживая на себя. Я хотела остаться безучастной и молчаливой, но короткие всхлипы помимо воли вырывались из горла, когда Самойский проникал особенно глубоко, вызывая внутри вспышки болезненных спазмов.

Глеб закончил быстро, ускорив темп и несколькими мощными толчками достиг разрядки, расслабленно выдохнув. Я замерла, не шевелясь, от противного ощущения, что меня просто поимели, как резиновую куклу, как дешёвую шлюху с улицы, во рту свело, как будто я откусила незрелую хурму.

— Отлично, Лилечка, — снисходительно отозвался Самойский, выходя из меня, и легонько похлопал по ягодице, ещё ощущавшей последствия недавнего шлепка и порки. — Ты же понимаешь, что это не всё?

Честно говоря, мне было всё равно. Пришла апатия, притушившая эмоции, и я на его вопрос послушно пробормотала:

— Понимаю, Хозяин.

Губы и язык словно двигались без моего участия, будто я превратилась в механическую куклу с заводом. Наверное, так лучше, легче переживу… всё остальное. Отстранённо отметила, что запястья мне освободили, но подозреваю, ненадолго.

— Ложись на спину. Руки наверх и ноги раздвинь.

Очередной приказ. Я забралась, не испытывая никаких эмоций по поводу того, что Самойскому открылся пикантный вид на мою попку, пока я ползла на середину. Улеглась, как он хотел, подняла руки, уставившись в потолок — на нём, кстати, висело зеркало, — и широко раскинула ноги. Из отражения на меня смотрела бледная девушка с остановившимся, отсутствующим взглядом, в самом деле похожая на фарфоровую куклу. Чёрное кружево резко выделялось на моём теле, и наверное, в другой ситуации я бы оценила собственный пикантный вид, но только не сейчас. Уловив какой-то шорох, я даже не повернула головы в ту сторону — мне было всё равно, что делает Глеб. Достаёт очередную игрушку? Может быть. Выбирает хлыст, чтобы снова выпороть? Да ну и пусть. Психика включила защиту на полную, и я погрузилась в блаженное отстранённо-равнодушное состояние, куда не проникали больше никакие эмоции. Ровно до тех пор, пока Самойский не приступил к следующему этапу моего «воспитания»…

Я почувствовала, как кровать прогнулась под весом Глеба, и он появился в поле моего зрения, придвинувшись ближе. Взялся за мои руки, прикрепляя наручники к изголовью кровати над головой, потом заглянул в глаза и погладил ладонью щёку. Я даже не дёрнулась, встретив его горевший от предвкушения взгляд.

— Я хочу, чтобы ты снова кричала, Лилечка, — вкрадчиво сообщил он. — Мне нравится слышать твой голос.

Отвечать ничего не стала, не видя в этом смысла. Про себя решила, что не дождётся, буду молчать, пусть даже придётся в кровь искусать губы. Как же мало я знала об извращённой фантазии Самойского и его желании наказать меня за своенравие. Он переместился к моим ногам, надел что-то на лодыжку — поддавшись слабому всплеску любопытства, я скосила глаза и увидела, что это такой же кожаный браслет, как на моих запястьях. Только к нему крепилась длинная стальная палка, и её назначение я поняла спустя несколько мгновений, когда Глеб застегнул такой же манжет на другой ноге. Палка не позволяла сдвинуть ноги, оставляя их широко разведёнными. А Глеб ещё подсунул мне под поясницу подушечку, вынуждая приподняться, потом ухватил перекладину и задрал мои ноги, сделав позу совсем непристойной. Самое сокровенное оказалось полностью открытым, а я — снова беспомощной, без возможности пошевелиться хоть как-то.

— Вот та-ак, — протянул довольно Самойский, и в следующий момент привязал перекладину к спинке кровати верёвкой.

Ноги теперь я тоже не могла опустить. Изнутри поскреблось слабое беспокойство, но растворилось в безразличии. Какая разница, как Глебу хочется оттрахать меня дальше, вряд ли он сможет сделать это как-то по-новому. Природа не предусмотрела большого разнообразия в этом процессе. На моих губах мелькнула кривая улыбка, я проглотила невесёлый смешок. Хоть какое-то утешение, да уж. А дальше… Глеб навис надо мной, продолжая скалиться, в полумраке комнаты казалось, его глаза отсвечивают, как у кошки. Пальцы Самойского медленно провели между ног, погладили влажные складки и аккуратно отодвинули нитку жемчуга. Тело отреагировало лишь слабым отголоском ощущений, я даже не пошевелилась, молча ожидая продолжения.

— Что-то ты притихла, детка, — с напускным недовольством произнёс он, убрав пальцы. — Непорядок, Лиля.

Ну прости, болезный, что не испытываю воодушевления от твоих игр. Чуть не пожала плечами, но вовремя остановила порыв. Не стоит дразнить Самойского, себе только хуже сделаю. Но ему, похоже, и не нужен был мой ответ. Его пальцы проникли в меня, заставив мышцы инстинктивно сжаться, и… я почувствовала прикосновение к тугому колечку, стараниями некоторых уже вполне разработанному за последние дни. Не сдержала резкого вздоха, когда Глеб настойчиво надавил, раздвигая, попыталась отодвинуться, но моя поза оставляла мало пространства для манёвра. Самойский довольно хмыкнул, сделал пару движений скользкими от моей же влаги пальцами, и вынул их. Однако обрадоваться я не успела: он выпрямился, отодвинулся и взял что-то в руки, лежавшее рядом с ним.

— Я тут подумал, что пора познакомить тебя с новыми игрушками, — мягко произнёс Глеб и снова придвинулся, его палец медленно обвёл выступавшую из чёрных кружевных лент напряжённую вершинку. — Тогда точно молчать не будешь.

Сказав это, он вдруг сильно сжал твёрдый шарик и оттянул, и я не успела поймать тихий возглас — приятного было мало в его действиях, боль вспыхнула огненным комочком. Невольно выгнулась, подавшись вперёд в попытке ослабить, но Самойский не отпустил. Более того, я увидела, что он держит штуку, похожую на прищепку с фиксатором, и сквозь кокон апатии пробились первые ростки беспокойства, грозя разбить мою защиту. Миг — и прищепка оказалась на моём соске, сжав его так, что я перестала чувствовать. Яркая вспышка ощущений ослепила, я подавилась вдохом, пытаясь справиться с эмоциями, а Глеб между тем приделал такую же на вторую грудь. Горло перехватило, а безразличие разлетелось на мелкие куски, в голове как световая граната разорвалась. Перед глазами плавали цветные круги, соски пульсировали болью, стиснутые пыточными штуками, и, кажется, по щекам снова поползли слёзы, но Самойскому этого было мало, как я поняла в следующий момент.

— А теперь ещё вот так, детка, — с предвкушением произнёс он, снова переместившись ниже и сев перед моими бесстыдно задранными ногами.

Я не видела, что Глеб там делал, зато очень хорошо почувствовала. Сквозь боль от «игрушек» на сосках пробилось ещё одно ощущение: что-то гладкое, довольно большое, но не совсем похожее на живой орган, провело по нежным складкам, задев клитор, и начало медленно входить в меня. И всё бы ничего, однако это было только начало. Спустя мгновение точно такой же посторонний предмет — и судя по всему, таких же размеров, — прижался к второй дырочке, и я, всхлипнув и широко распахнув глаза, не удержалась, дёрнулась. Мышцы сжались сильнее, не пуская, пытаясь вытолкнуть. Я не хотела, чтобы это было во мне! Не хотела получать удовольствие, как бы Глеб не старался мне его доставить!

— Тихо, тихо, Лилечка, расслабься, — зашептал успокаивающе Самойский, отчего стало ещё отвратительнее на душе. — Не упрямься…

Его палец мягко погладил чувствительный бугорок, заставив выгнуться и глухо застонать, я зажмурилась, потерявшись в противоречивых эмоциях, разрывавших сознание. Все благие намерения соскрести остатки гордости в кучу растворились без следа, оставив обнажённой, беспомощной и беззащитной перед Самойским. Он содрал с меня всё, что можно, добравшись до мягкой сердцевины, и теперь с откровенным наслаждением копался в ней грязными руками… И не только.

— Во-от, послушная моя, — мурлыкнул Глеб, плавным, сильным движением вставив двойной вибратор до самого конца.

Место пальца заняла резиновая лапка, так же мягко прижавшая жарко пульсировавшую точку, и Самойский включил девайс, пристально глядя на меня. О, господи, нет. Вот такого я точно не ожидала. Обездвиженная, связанная, с торчавшей из интимного места игрушкой — это отражало зеркало на потолке, — я ощутила себя на самом дне болота под названием отчаяние. Прибор между ног начал едва заметно вибрировать, послушно выполняя свою функцию, и тело отозвалось, постепенно наполняясь сладостным предвкушением. Оно нарастало, мешалось с болью от защемлённых сосков, и мне с каждой минутой хотелось усилить переживания, хотелось, чтобы предметы, растянувшие меня до предела, начали двигаться внутри. Низ живота затопила горячая тяжесть, там всё стянуло в болезненном приступе навязанного удовольствия. Я ничего не могла с этим поделать, физиологию не победишь…

А Самойский слез с кровати, придвинул к изножью кресло, потом плеснул из бутылки коньяк, судя по цвету. Потом прикурил сигару, уселся, положив стопу на колено и разглядывая меня с ленивым интересом, смакуя выпивку и табак. Я же, задыхаясь от боли пополам с наслаждением, глотала слёзы, давилась рваными вздохами, ослеплённая эмоциями. Извивалась, насколько позволяла поза, и — да, тихо постанывала, умирая от отчаяния и невозможности дотронуться до себя, заставить чёртовы игрушки внутри двигаться…