Глава 20. Лола

— Лев… — мой голос вышел тише, чем я рассчитывала. Почти шёпотом. — Мне страшно.

Сказала — и сама на секунду зависла. Без истерики. Без надрыва. Не как в кино. Просто констатация факта, как будто сказала: мне холодно или мне больно.

Он не ответил сразу. Повернул голову медленно, будто каждое движение давалось ему через усилие. Посмотрел на меня внимательно, прямо, без попытки смягчить взгляд.

Глаза усталые. Тяжёлые. Но чистые.

Так смотрят люди, которые уже видели слишком много дерьма, чтобы пугаться чужого страха — и всё равно продолжают идти вперёд.

Он сжал мои пальцы чуть сильнее. Не больно. Надёжно.

— Я знаю, — сказал он спокойно, без лишних слов. Потом добавил уже жёстче: — Поэтому не дури. Постоянно будь рядом.

Он слегка наклонился ко мне, понизил голос:

— Не отпускай мою руку. Даже если я вырублюсь. Ясно?

Я кивнула сразу. Не задумываясь.

— Ясно, — ответила так же тихо.

И тут снова этот голос.

— Лев. Я настаиваю. Тебе нужна медицинская помощь, — Айболит явно что-то задумал. Хотел нас разделить. Хотел сделать что-то подлое.

— Хорошо. — Согласился Лев, и уселся на край кровати. — Тащи свои бинты зеленку. Лола меня перевяжет.

— Там точно нужно наложить швы, — недовольно проворчал Айболит. Не этого он ожидал.

— Лола справится. — Настаивал Лев. — Иди штопай Гордого. Ему досталось больше. — Айболит нехотя кивнул, и почти вышел из комнаты как Лев заговорил вновь: — Док, если у Гордого пропадет магическим образом какой-то орган, — его взгляд стал темнее, как у самой смерти, — мне будет похуй кто тебя крышует. Я тебя пошинкую как колбасу на оливье.

У доктора еле заметно дернулся уголок губ. Не от смелости. Ему стало страшно. Ужасающе страшно.

— Я тебя услышал, Лев, — прохрипел Айболит и закрыл за собой дверь.

— К сведению, — произнесла я спустя пару секунд, — я прогуливала все уроки труда. Так что штопать носки или людей не умею.

Лев завалился на кровать, закинув руку на лицо. На, до жути, бледное лицо.

— Ну, будешь учиться.

— На тебе? — я недовольно цокнула, для него это словно шутка была.

— Нет, на мне ты будешь кое-что другое делать. — Спокойно отбил мою нападку. — На ране моей тренировки проводить будем.

Меня мало кто мог вогнать в краску, но этот подонок… у него явно дар.

— Из нас двоих, — он явно говорил про Гордого, — кто-то один всегда должен быть в сознании. Иначе…

Дверь снова открылась. Зашли двое, без стука. В белых халатах как у Айболит. У одного тележка, а второй нес ведро с горячей водой. Пар шел знатный. Там был кипяток.

— Доктор сказал…

— Оставьте и валите нахуй, — огрызнулся Лев, даже не глядя на них.

— Мы сами разберёмся, — добавил он уже тише. — А если доктору что-то не нравится — пусть зайдёт сам.

Мужики переглянулись. Секунда. Две.

Потом тележку аккуратно подкатили к стене, ведро поставили на пол — пар поднялся ещё выше, обжёг воздух. И они вышли так же тихо, как зашли.

Дверь закрылась. А мое бедное сердечно пропустило удар.

— Иди сюда, — еле произнес Лев. — Помоги снять.

— Ты же шутишь про рану? Лев, я не буду тебя зашивать! — во мне проснулась блядская истерика. — Я не умею!

— Учись быстро, малая. — Лев говорил из последних сил. — Если я отключусь и истеку кровью, то меня, Гордого и тебя разберут на органы. Хотя нет, тебя отвезут в какой-то бордель, где ты ноги сдвигать не будешь.

— Блять, — тихо выругалась.

Я подошла ближе. Колени дрожали, пальцы тоже, но я всё равно опустилась перед ним на корточки.

Смотрела на кровь. На ткань, пропитанную ею. На его лицо — серое, напряжённое, упрямое.

— Хорошо… — сказала я, сама не веря, что это мой голос. — Хорошо. Только… говори мне, что делать. Медленно.

Лев коротко кивнул.

— Возьми нож или ножницы, разрежь футболку.

Я на секунду зависла. Слова дошли, а руки — нет.

— Сейчас… — пробормотала и вскочила, оглядывая комнату, будто инструменты могли сами выпрыгнуть мне в ладони.

На тележке у стены лежали ножницы — старые, медицинские, с тупыми концами. Я схватила их, чуть не уронив от дрожи в пальцах, и вернулась к нему.

Я присела рядом, вдохнула поглубже и осторожно поддела ткань у края разреза. Ножницы хрустнули, и футболка поддалась. Резать по живому человеку оказалось совсем не так, как по тряпке. Каждый щелчок отдавался где-то под рёбрами.

— Терпи, — прошептала я, скорее себе.

— Терплю, — ответил он хрипло.

Когда ткань разошлась, я увидела рану. Не страшную, как в фильмах, но настоящую — с кровью, с неровными краями. Меня на секунду повело, в глазах потемнело.

— Не смотри долго, — сказал Лев. — Делай.

Я кивнула, сглотнула и взяла полотенце. Прижала к боку, стараясь не давить слишком сильно.

— Держи… вот так?

— Да. Нормально. Теперь перекись.

Я дрожащими руками открыла бутылёк, плеснула на ткань. Она зашипела, и Лев стиснул зубы, но не издал ни звука. Только плечи напряглись.

— Прости… — выдохнула я.

— Не извиняйся. Продолжай. Иди помой руки с мылом, ничего не трогай по дороге обратно.

Я вскочила сразу, словно меня дернули за нитку.

— Потом бери иголку и нитку, — добавил он, уже тише. — Будем зашивать.

Я замерла на полпути.

— Лев… — начала было, но он перебил:

— Смотри на меня, — сказал жёстко.

Я обернулась. Он смотрел прямо, без паники, без сомнений. Как человек, который уже принял решение — и не собирается его обсуждать.

— Если не зашьём — рана разойдётся. Если разойдётся — я вырублюсь. — Он сделал короткую паузу. — А дальше ты знаешь.