Глава 22. Лола

— Гордый?.. — выдохнула я едва слышно.

Он стоял рядом с кроватью, бледный, осунувшийся, но живой. Лицо перекошено болью, под глазами тени, но взгляд — всё тот же, тяжёлый, цепкий. Рука, которой он меня коснулся, слегка дрожала.

— А ты кого ждала? — буркнул он тихо. — Тетю с чаем?

Я сглотнула, прижалась к Льву сильнее, будто проверяя, что он всё ещё здесь.

— Ты… ты жив, — сказала глупо.

— Пока да, — фыркнул Гордый. — Благодаря тебе, между прочим, малявка.

Он кивнул в сторону Льва.

— Спит?

— Отключился, — прошептала я. — Я боялась его разбудить.

Гордый хмыкнул, но в этом звуке не было привычной злости — только усталость.

— Правильно делала.

Он осторожно опустился на край кровати, стиснул зубы от боли и на секунду закрыл глаза.

— Пиздец, все болит.

Я машинально сжалась, глядя на него. Гордый, вечный громила с ядовитым языком, сейчас выглядел… сломанным. Не слабым — именно сломанным, как вещь, которую силой согнули не туда.

— Тебе… — я запнулась, не зная, что сказать. — Может лечь?

Он покосился на меня, приоткрыл один глаз.

— Лечь я ещё успею.

Он бросил взгляд на Льва — долгий, внимательный. Потом снова на меня.

— Ты молодец, — сказал неожиданно тихо. — Не облажалась.

От этих слов у меня внутри что-то болезненно сжалось. Я отвернулась, чтобы он не видел, как у меня дрожит подбородок.

В комнате снова стало тихо. Только дыхание Льва. И тяжёлое, неровное дыхание Гордого.

— А может и надо прилечь. — Тяжело вздохнул Гордый, со скрипом облокачиваясь на подушки. — ложись посередине.

— Нет, куда, я же буду вам мешать!

От одной мысли у меня кровь отлила от лица, и Гордый это заметил.

— Ложись, дурная. Если заснешь, и мы тоже…

— Ладно, — согласилась я слишком быстро, прежде чем страх успел снова поднять голову.

Аккуратно, стараясь никого не задеть, я забралась на кровать. Лев не проснулся, только чуть глубже выдохнул. Гордый повернул голову в сторону, освобождая место.

Я легла между ними, сжавшись, как котёнок, который ищет тепло.

— Эй, — тихо сказал Гордый, когда я уже почти устроилась, стараясь не шевелиться лишний раз.

— М? — отозвалась я шёпотом, глядя в потолок.

— Не вздумай больше делать глупостей, — пробурчал он. — Второй раз так не прокатит. Я все слышал.

— Я поняла, — честно ответила я. — Правда поняла.

Он усмехнулся носом, без злости.

— Умная стала. Поздно, конечно, но лучше так, чем никак.

Я повернула голову в его сторону.

— Не делай так тоже больше. Ладно?

Гордый помолчал пару секунд, тяжело выдыхая.

— А куда я, блять, денусь, — буркнул наконец. — Не таких хоронили.

Меня неожиданно отпустило. Совсем чуть-чуть, но этого хватило. Я закрыла глаза.

— Спасибо, — сказала еле слышно.

— Спи давай, — ответил он уже почти сонно. — Пока тихо.

Я ещё какое-то время лежала с открытыми глазами, вслушиваясь. В дыхание Льва — ровное, глубокое, будто он наконец провалился туда, где боль отступает. В дыхание Гордого — тяжёлое, хриплое, но живое.

Потом почувствовала движение.

Лев во сне чуть сместился ближе, его рука легла мне на талию — неосознанно, просто так, как тело ищет опору. Через секунду Гордый тоже подтянулся, буркнул что-то неразборчивое и тяжело положил ладонь мне на бедро, словно проверяя, на месте ли я.

Что-что, а я никуда не собиралась.

Между ними было тепло. Настоящее, человеческое тепло, от которого впервые за долгое время перестало знобить. Я осторожно выдохнула и позволила себе расслабиться — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не думать о дверях, Айболите, и крови.

Веки наливались свинцом. Мысли путались, теряли остроту. Я ещё пыталась держаться — по привычке, из упрямства, из страха снова остаться настороже. Но это было бесполезно.

Сон всё равно пришёл. Медленно. Неумолимо. И я ему сдалась.

Мне приснилась мама.

Не такая, как на фотографиях — выцветшая, улыбающаяся, навсегда застывшая в прошлом. А живая. Настоящая. Такая, какой я её помнила — тёплая, пахнущая чем-то родным, с растрёпанными волосами и встревоженными глазами.

Мы были где-то в темноте. Не дом, не улица — просто пространство, в котором давило со всех сторон. Я стояла, не понимая, куда идти, а она вдруг появилась передо мной — резко, словно вынырнула из тьмы.

— Лола! — закричала она так, что у меня внутри всё оборвалось. — Прячься! Слышишь меня?! Прячься сейчас же!

Её голос был не ласковым. Он был полон ужаса.

Я хотела спросить — от кого, почему, куда, — но слова застряли в горле. Ноги будто приросли к полу. А мама уже плакала.

— Пожалуйста… — её лицо дрогнуло, губы задрожали. — Спрячься, доченька. Не дай им тебя найти…

Где-то за спиной раздался глухой шум. Шаги. Тяжёлые. Медленные. Они приближались.

Мне стало страшно так, как не было никогда — не телом, а всем сразу. Страх заливал глаза, лёгкие, мысли. Я попыталась бежать, но двигалась как в воде, вязко, медленно.

— Мама! — закричала я, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Мама, не уходи!

Она тянула ко мне руки, но между нами будто выросла невидимая стена. Её голос становился всё тише, растворялся в шуме шагов.

— Я рядом… — прошептала она напоследок. — Только спрячься…

Я рыдала во сне. По-настоящему. Так, что боль сжимала грудь, а сердце билось в панике.

— Лола!!!

— Лола, блять! — раздалось где-то близко. Но я не могла перестать плакать. Это было сильнее меня.

— Лола, проснись!

Но глаза не открывались.