Глава 56. Лола

Высокий, напряжённый, с тем же ледяным взглядом, от которого у меня в груди всё сжалось в тугой, болезненный ком. Он не вошёл сразу — просто стоял, заполняя собой весь дверной проём, словно решал, стоит ли тратить на меня время. Руки скрещены на груди, челюсть сжата так, что на скулах ходили желваки. Я медленно села, опираясь спиной о стену, и вытерла мокрое от слёз лицо рукавом. Сердце колотилось где-то в горле.

— Зачем… — голос мой сорвался, хриплый и дрожащий. Я сглотнула, пытаясь собраться. — Зачем ты назвал маму шлюхой?

Слово вылетело тяжело, как камень. Я сама вздрогнула от него, но не отвела взгляда. Хотела увидеть, как он отреагирует. Хотела услышать правду, которую он прятал от меня всю жизнь.

Отец коротко хмыкнул — злой, горький звук, будто я только что плюнула ему под ноги. Он шагнул внутрь, дверь за ним закрылась с тяжёлым щелчком. Теперь мы были вдвоём в этой тесной подсобке, и воздух сразу стал гуще.

— Потому что она и была шлюхой, — процедил он сквозь зубы. Голос низкий, пропитанный старой, давно не остывшей яростью. — Ушла от меня к бандиту. К первому же ублюдку, который поманил её деньгами и красивыми словами. Бросила нас обоих. Бросила тебя, Лола. Пятилетнюю девчонку. Просто собрала вещи и свалила в их гнилую компанию.

Я замерла. Слова ударили так, будто он врезал мне пощёчиной. Лёгкие сжались, воздуха не хватало. Мама… ушла? К бандиту? В голове всё закружилось — обрывки воспоминаний, её смех, её запах, её обещания уехать «куда никто не будет командовать». Всё это теперь окрашивалось в грязные тона.

— Нет… — прошептала я, качая головой. Слёзы снова хлынули, горячие и злые. — Ты врёшь. Она не могла…

— Вру? — он шагнул ближе, навис надо мной, как туча. Лицо исказилось от презрения. — Я своими глазами видел, как она садилась в его тачку. Смеялась. Целовала его при мне. Сказала, что с ним ей будет лучше, чем со мной, «тираном». А потом… потом она просто исчезла. И ты осталась со мной. Одна. Потому что она предпочла шлюхину жизнь нормальной семье.

Он говорил и всё больше распалялся — голос гремел, кулаки сжимались и разжимались. Я видела, как в его глазах кипит не просто злость. Там была боль. Старая, гнилая, которую он годами заливал яростью.

— Поэтому ты и меня… — я всхлипнула, но заставила себя договорить, — поэтому ты и меня назвал так же? Потому что я тоже… «в маму»?

Он не ответил сразу. Просто смотрел сверху вниз, тяжело дыша. Потом отвернулся, провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть воспоминание.

— Ты повторяешь её ошибки, Лола. Лезешь к тем же отморозкам. Я не позволю тебе закончить так же, как она. Поняла?

Я прижала ладони к груди, пытаясь унять дрожь. Правда обрушилась на меня всей тяжестью — мама не умерла от несчастного случая. Она ушла. Бросила. И теперь я сидела здесь, в этой вонючей подсобке, с отцом, который ненавидел во мне каждую её черту.

— Я не она… — прошептала я едва слышно, но он уже развернулся к двери.

— Закрой рот. И сиди тихо. Разговор окончен.

— Но ты сам меня им дал! — во мне вновь начало кипеть все внутри. — Ты сам отправил их ко мне!

— Я отправил их защитить тебя! А не трахать. Я думал у тебя хоть немного мозгов есть!

— Они у меня есть! — огрызнулась я, тяжело дыша. Слёзы снова жгли глаза. — А вот у тебя их, видимо, не было, когда ты отправлял ко мне Льва и Гордого!

По его сжатой до скрипа челюсти и тому, как он резко отвёл взгляд в сторону, я поняла: он сам себя ненавидел за это решение. Эта вина жгла его изнутри, я видела, как она пожирает его прямо сейчас.

Я сглотнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, и продолжила уже тише, почти умоляюще:

— Пап… — мой голос стал мягче, дрожащим и надломленным. — Что случилось? Кто охотился за нами? Почему всё это произошло? Скажи мне, пожалуйста…

Он долго молчал. Я видела, как в нём идёт тяжёлая внутренняя борьба — желваки ходили ходуном, кулаки сжимались и разжимались. Наконец он тяжело выдохнул и посмотрел на меня по-настоящему. Впервые за весь этот кошмарный день. В его глазах я увидела такую глубокую, измученную боль, что у меня перехватило дыхание.

Он медленно присел рядом на корточки, снял с себя куртку и аккуратно накинул мне на плечи. Ткань была ещё тёплой, пахла его одеколоном и сигаретами — знакомо до боли.

— Ублюдок твоей матери… — произнёс он глухо, глядя в пол. — Решил свести старые счёты.

— Что? Зачем?! — вырвалось у меня так резко, что голос сорвался на визг. Голова закружилась мгновенно, будто кто-то крутанул весь мир вокруг меня. Пол ушёл из-под ног, стены подсобки качнулись, и я вцепилась пальцами в его куртку, которую он только что накинул мне на плечи. Ткань была ещё тёплой, но меня колотило от холода внутри.

Отец тяжело выдохнул, глядя куда-то мимо меня.

— Он больной ублюдок, доча. И когда твоя мама…

Он резко замолчал. Молчание упало между нами, как топор. Тяжёлое. Густое. Громче любых слов. В пять лет я бы, наверное, не поняла. А сейчас… сейчас это было не новостью. Где-то в глубине души я уже чувствовала, что правда будет грязной.

Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Она мертва? — спросила я. Голос прозвучал на удивление спокойно, почти ровно, хотя внутри всё кричало и рвалось на части.

— Да. Рак, — ответил он глухо, не поднимая глаз.

— М… — только и смогла выдавить я. Слово застряло в горле, как комок. Больше ничего не выходило. Ни слёз, ни крика. Просто пустой, сдавленный звук.

Я сделала глубокий вдох, собираясь с силами.

— Ты… Ты видел её после того… после того, как она ушла? — спросила я, и голос наконец дрогнул.

Отец помолчал ещё секунду. Плечи его опустились, будто на них легла вся тяжесть прошлого.

— Нет. Один раз она написала. Письмо от руки. Сказала, что болеет. Просила любить тебя. Оберегать. А я…

И снова эта боль во взгляде — такая голая, такая глубокая, что у меня внутри всё перевернулось. На секунду захотелось забыть все его обзывания, все крики, все «шлюха» и «дрянь». Захотелось просто кинуться ему на грудь, как в детстве, зарыться лицом в его рубашку и позволить ему обнять меня. Но я не сделала этого. Не смогла.

Я всё ещё кипела от злости. За то, что он забрал меня от Льва и Гордого. За то, что разрушил единственное место, где я чувствовала себя живой. За то, что снова сделал меня маленькой девочкой, которую можно запереть и решать за неё.

— Он, тот ублюдок… с катушек слетел, — проговорил он медленно, почти сквозь зубы. — Держался несколько лет. Сидел тихо. А потом что-то в башке у него щёлкнуло. Видимо, решил, что пришло время свести все старые счёты. И порешать не только меня… но и тебя. Старые знакомые успели предупредить. Но времени было в обрез. Я не думал. Просто схватил первое, что под руку попалось. В этом вся проблема. Я не должен был тебя оставлять… одну. Прости, доча.

Последние слова он выдавил почти шёпотом, и в них было столько вины, что у меня внутри всё перевернулось.

— Пап… — голос мой дрогнул, и на этот раз я не сдержалась.

Я рванулась к нему всем телом, как маленькая девочка, которую когда-то качали на руках. Руки сами обхватили его за шею, лицо уткнулось в его плечо, и я разрыдалась — громко, навзрыд, по-детски. Слёзы хлынули горячим потоком, плечи тряслись, а из груди вырывались жалобные, прерывистые всхлипы.

— Папочка… перестань, пожалуйста… — хныкала я, вцепившись в его рубашку так, что пальцы побелели. — Ты не виноват… Ты не виноват, слышишь? Пап… не говори так… я не могу, когда ты так…

Он замер на секунду, а потом его большие, тяжёлые ладони неуклюже легли мне на спину. Сначала осторожно, почти нерешительно, а потом крепче, будто он боялся, что я снова исчезну. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается часто-часто, как он пытается сдержать себя.