17. Она написала…
Москва, та же ночь… нет, уже утро, 4.30
Бонни
Он проснулся внезапно и сразу, словно не спал вовсе. Роза тихо, стараясь его не потревожить, выбиралась из постели. Оглянулась на него — в предрассветном мраке ее глаза блеснули. Склонилась к нему, поправила сползшее одеяло.
— Спи, — улыбнулась, поцеловала его в висок…
И он провалился обратно в сон.
5.40 утра
Его разбудил грохот мусорной машины за окном и пустота рядом. Вторая половина постели остыла, а подушка, которую он обнимал, уже почти не пахла Розой. Он поднялся и босиком, натыкаясь на углы в темной незнакомой квартире, пошел ее искать.
Нашел — на кухне, в призрачно-голубом свете экрана. Она что-то писала, забравшись на стул с ногами и завернувшись в махровый халат. Ее пальцы летали над клавиатурой, а сама она была где-то очень далеко. Так далеко, что даже не увидела Бонни, остановившегося на пороге.
Ему очень хотелось взять ее на руки и отнести обратно в постель, согреть собой, а потом уснуть вместе, и спать до полудня, а проснувшись — долго валяться в кровати, лениво целоваться и принести ей кофе в постель…
Постояв пару минут, он так же тихо ушел обратно, сквозь дрему слушать тихий перестук клавиш.
Он запутался вконец. Он похерил всю психотерапию, на которой настояла Клау. Он поддался своей зависимости, он нырнул в нее, как в омут с головой. Психотерапевт утверждал, что с каждым днем «независимости» он будет чувствовать себя все лучше, ведь он побеждает болезнь, он все ближе к нормальной полноценной жизни. Но почему-то живым и нормальным он почувствовал себя только вчера, в «Касабланке». Ровно в тот момент, когда Роза надела на него ошейник.
Погладив пальцами толстую серебряную цепь, Бонни поймал себя на том, что улыбается, как счастливый придурок. И категорически не хочет повторять мантру «я здоровый, нормальный, полноценный мужчина». На хер. Он — больной ублюдок. И Розе нравится, что он больной ублюдок. Езу, как же хорошо, когда женщина не делает большие испуганные глаза, стоит ему сказать «трахни меня», и не рассказывает ему, как он был великолепен в миссионерской позе. Да просто не боится его укусить или орать, как мартовская кошка, когда кончает!
И нет, он не хочет думать о том, что обещал родителям жениться до Рождества. Не сегодня. Может он, как положено больному ублюдку, еще немного поиграть с Розой в «стерву-шантажистку и самопожертвование ради дружбы»? Езу, как это было хорошо! Правда, она его так и не выпорола, отвлеклась…
От воспоминания о том, как именно они отвлеклись, у него встало.
— Мадонна, — шепнул он, повторяя пальцами путь ее вчерашних поцелуев: от левого соска вниз, по животу, по торчащему члену до основания. — Ti amo, мадонна.
Сейчас она допишет, что ей там встряло среди ночи, и придет, нырнет под одеяло, прижмется к нему, сунет ледяные ножки ему между ног, а холодной ладонью обхватил член и шепнет: ты такой горячий, согрей меня, Бонни.
Придет? Конечно же, придет. Она всегда, если пишет ночью, лезет греться к нему, почему-то благоговея перед Кеем и не решаясь его будить. Может быть, потому что Бонни просыпается сам и откидывает край одеяла…
6.20 утра
Еще несколько минут он посматривал на часы и размышлял — не пора ли ей заканчивать главу, или что она там пишет? Может быть, рискнуть и отвлечь? Иногда прокатывает. Не дрочить же, в самом деле, словно пятнадцатилетний подросток!
Перестук клавиш внезапно затих. Оборвался.
Да! Пора греться, мадонна. Иди ко мне.
Но шлепанье босых ног не раздалось.
Тогда Бонни вскочил и, не прикрываясь, пошел на кухню. Если их гениальность взяли паузу — самое время эту паузу разнообразить.
Их гениальность спали, положив голову на руки. Прямо на открытом ноутбуке.
Езу, какая же она…
Бережно подняв ее, Бонни закинул одну ее руку себе на шею и взял на руки. Роза что-то обиженно пробормотала и позвала:
— Кей…
Бонни прикусил губу, чтобы не засмеяться. Или не заплакать. Он сам не понимал, чего ему хочется больше, плакать или смеяться. Или просто отнести ее в постель, обнять и обещать, что все будет хорошо. Что больше ни один тупой козел ее не обидит.
— Спи, Колючка, — шепнул он, касаясь губами ее волос. — La mia dolce Rosa.
Там же, несколько часов спустя
Роза
Проснулась я одна. Постель пахла Бонни, из-за окна доносился гул машин и детские голоса — садик близко. На тумбочке у постели стояла бутылочка минералки, стакан, флакон растворимого витамина С и корзинка фиалок. А с кухни доносился запах кофе, какая-то негромкая попса и голос Бонни: он втолковывал Филу, что не вернется в Нью-Йорк в ближайшую неделю… нет, понятия не имеет, когда вернется! И вообще у него отпуск… запишет он альбом, но не сейчас. Да, занят. Нет, не его дело, чем. Клау и газетчики? Пусть Фил им что-нибудь соврет и не вздумает говорить, где Бонни!
К тому моменту, как я выпила шипучую витаминку и влезла в махровый халат, Бонни послал Фила в сад и начал подпевать «U-2». А с кухни пополз запах жареного бекона.
У меня в животе подозрительно заурчало, а рот наполнился слюной.
В общем, на кухню я прибежала, не умывшись и не причесавшись, только на ходу связав лохмы валявшейся в коридоре у зеркала резинкой. Очень хотелось кушать. Хотя нет, будем откровенны — хотелось-таки жрать. Еще бы! Вчера на ужин был секс, а потом среди ночи меня вштырило писать, и я сотворила целую главу… правда, не помню, как я вернулась в постель, вот совсем не помню!
У плиты колдовал Бонни в подвернутых до колен джинсах, ошейнике, напульсниках и фартуке с клубничками и оборочками. Для рекламного постера вид не слишком подходящий, а вот для меня — в самый раз. На столе уже красовались две здоровые кружки с кофе, а на сковороде скворчала яичница с беконом, помидорами и базиликом. Ужасно вредно, категорически не романтично, но безумно вкусно!
— Утречка, — бегло улыбнулся мне Бонни, снимая половину яичницы на тарелку.
Разумеется, тарелку из его рук я тут же забрала, сцапала бекон пальцами и сунула в рот. Боже, райское наслаждение! Я аж зажмурилась от наслаждения!
Тарелку у меня из рук забрали и поставили на стол, а меня нежно поцеловали в висок и подтолкнули к стулу. Ну, упрашивать меня не пришлось. Яичница пахла умопомрачительно! А на вкус… о, как прекрасна она была на вкус!..
Но самым вкусным был последний кусочек бекона, утащенный с тарелки Бонни.
— Упс, летучая свинья, — прокомментировал наглое похищение Бонни и улыбнулся так тепло, что я чуть не заплакала.
Чертовы гормоны. С утра — вообще кошмар какой-то. То я чувствую себя желудком на ножках, то плачу на пустом месте, то хочется цветов, музыки и убить кого-нибудь.
— Эй, ты чего? — Бонни на миг завис, а потом сорвался с места, опустился передо мной на колени и привлек к себе. — Розетта… — он стер подло скатившуюся слезинку и нежно-нежно меня поцеловал.
Поцелуй со вкусом яичницы и бекона. С ума сойти, как сладко! Только соли от слез многовато. Вредно плакать по утрам.
— Ничего, — всхлипнула я и вытерла новую порцию потопа о его плечо. — Пройде-ет.
— Ну вот, понапишет всякой…
Я вздрогнула. Он что, прочитал то, что я ночью писала? То, чего я боялась так, что спать не могла?..
— …душераздирающей ерунды, — продолжил Бонни, — а потом сама плачет.
— Не ерунды! — внезапно мне стало дико обидно: и гениальную драматическую сцену назвал ерундой, и в мой ноут влез без разрешения, и вообще… вообще… он теперь знает, что Кей его развел, а я подыграла! — Сам дурак!
— Конечно, дурак, разве ж я спорю, — сняв фартук, он промокнул мои мокрые глаза оборочкой и снова прижал к себе.
— Да! Дурак! Зачем ты сделал Клау ребенка?! Су-укин сы-ын! Я тебя ненавижу-у!
— Я не виноват, она… в смысле, это не я. Розетта, ну…
— Не ты?! — поток чертовых слез наконец-то прекратился, и я зло утерла остатки рукавом халата. — Как не ты? Ах ты!..
И я влепила ему пощечину. Звонкую.
Вот честно, не знаю, как оно получилось. Само, наверное. Я не хотела, правда!
— Ой… — я машинально поднесла ушибленную руку ко рту. — Бонни…
А он молча взял меня за руку, перевернул ладонью к себе, прижался губами, лизнул… и светло улыбнулся.
— Можешь повторить. Или дать тебе ремень?
— Тот, которым тебя Кей выпорол? — мне безумно захотелось провести ладонью по его спине, там, где уже сошли следы.
— Извини, мадонна, но своего ремня Кей мне с собой не дал. Он доверил тебе обойтись подручными средствами, — глаза больного ублюдка смеялись.
А на меня снова накатила ужасная, иррациональная обида, из глаз снова потекло. Боже, как я ненавижу свои гормоны!!!
— Роза? — такой реакции Бонни явно не ожидал. — Роза, ну что ты…
— Дура-ак… — я уткнулась ему в плечо и…
Я бы точно разрыдалась, но сукин сын сделал то, чего я никак не ожидала. Он резко дернул молнию своих джинсов, приспустил их — и, разведя полы моего халата, толкнулся в меня. От неожиданности я задохнулась, хотела высказать ему все… и опять не успела. Мне заткнули рот поцелуем, толкнулись еще, обняв за бедра, и шепнули прямо в рот:
— Ti amo, Madonna, ti amo!
— Больной ублюдок, — простонала я в ответ, обнимая его ногами за бедра.
А потом, потеряв по дороге и свои джинсы, и мой халат, меня отнесли в кровать, под теплое одеялко, и обняли.
— Бесстыжая Сицилия, это нечестный аргумент, — прижиматься к нему, расслабленному после оргазма, было так хорошо, что все дурацкие обиды вылетели из головы вместе с не менее дурацкими аргументами и самой причиной спора.
— Это самый честный на свете аргумент, высокоморальная Раша, — мою ладонь притянули на бесстыжий аргумент, снова готовый к высоконаучным диспутам. — Он никогда не врет, в отличие от…
— Ах, ты!..
Ко мне тут же применили еще один бесчестный аргумент: закрыли мне рот своим. А потом шепнули, горячо, словно жидким соблазном облили:
— Вообще-то я имел в виду милорда с его английским юмором.
Мне стало за державу обидно.
— Он не врал. Спорим? Ставлю доллар, что он не сказал тебе ни слова неправды!
— Езу… ты заразилась… — подлая Сицилия снова смеялась. — Роза… Если бы ты знала, как я по тебе соскучился!
Я уткнулась ему в шею, обвила его руками и ногами. Не отпущу! Мой Бонни!
— Ты права, это было очень больно, — внезапно серьезно сказал он, гладя меня по голове, — вернуться и не найти тебя дома. Мне казалось, что мир рухнул. Что ты никогда не простишь меня… нас… что мы с Кеем останемся одни, без тебя…
— Вы десять лет прекрасно были одни, без меня, — буркнула я. — Вот и наслаждались бы дальше своей настоящей мужской дружбой.
— Колючка, — меня опять поцеловали в макушку. — Без тебя это уже не то. Все равно что после Бродвея ставить школьную самодеятельность.
Я невольно хрюкнула, представив их с Кеем на сцене школьной самодеятельности. Особенно сцену примирения друзей. Интересно, где? Нет, это не пустое любопытство, мне для нового романа надо! У меня же пока вместо главы — многообещающее многоточие!
— И где же мирились настоящие друзья?
— ВбаренаПятой.
— Что, Кей трахнул тебя прямо у стойки? Жаль, я не видела.
Бонни хмыкнул и погладил меня по спине, остановив руку на бедре.
— Ну! Британским ученым необходим материал для диссертации!
— Для диссертации, ага, — он снова хмыкнул и замолчал. Подло.
— Сицилия! Я тебя укушу! — чтобы слова не расходились с делом, я тут же слегка цапнула его за плечо.
— М… ну если укусишь…
— Ах, ты!.. Ну! Расскажи!
— Маньячка… ладно, расскажу, — он перекатился на спину, так что я оказалась над ним. — А ты потом прочитаешь мне это вслух, идет?
— Шантажист, — я удобнее устроилась у него на груди. — Рассказывай!