27. Чудес не бывает?
Его назвали сумасшедшим, показали дракона издалека — через последнее из уцелевших бронированных стекол. Зрелище было ужасным. Дракон методично проламывал потолок ангара. Дышал в него огнем, потом бил хвостом, что-то отламывал, топтал, и по новой. Но самым ужасным было, когда дракон почуял Никеля. Он обернулся, метнулся к стеклу, и Никелю показалось, что сейчас дракон просто проломит все на своем пути, а от него не останется и мокрого места. Потому что от дракона несло ненавистью и безумием, ничего общего с тем прекрасным гордым существом, с которым он летел домой из Южной Америки. С тем драконом Никель был одним целым, чувствовал ветер его крыльями, видел его глазами, а тут… Он отшатнулся. Не столько от самого дракона, сколько от того, что сотворил с ним. Сам. По собственной глупости и трусости. Не справился. Оказался слабаком. Сукой. И сейчас первой его мыслью было — как это остановить? Если безумный дракон выберется, он устроит локальный апокалипсис.
«Потому что ты — слабак и трус, Никель», — напомнил он себе.
«Потому что ты обещал ему найти и спасти, а не убить».
И он пошел туда. Через оплавленные завалы, оставшиеся от соседних с ангаром помещений. В раскаленный ад, где с потолка свисали металлические сталактиты. Он был готов к тому, что не успеет ни слова сказать, что его сразу сожгут. Или растерзают. Плевать. Он шел и надеялся, что дракон еще не совсем дракон, что он помнит хоть что-то.
Дракон его ждал. Притаился на обломках оборудования за миллиард баксов, сложив крылья и прижавшись к полу, готовый к броску. Позволил Никелю выйти на открытое место и даже позвать: «Марио!» — и бросился. Лавина брони, когтей и зубов, мегатонна ненависти. Если бы Никель не пил драконью кровь, точно бы умер от разрыва сердца.
А дракон остановился и медленно, словно через силу, опустился. Лег, положив голову на пол у ног Никеля, совсем рядом, в каком-то полуметре, и прикрыл страшные желтые глаза, похожие на лавовые разломы. Замер в ожидании.
«Марио?» — шепнул Никель, сделал шаг к дракону, дотронулся до огромного носа. Дракон вздохнул, приоткрыл глаза… Карие. Человеческие. Никелю показалось, что в них — слезы… Он не успел разглядеть. Дракон исчез. Без всякой дымки и прочих спецэффектов. Просто на его месте оказался человек. Босой, одетый в домашние джинсы и майку. И этот человек бросился на Никеля с безумным звериным рычанием. Никель вовсе не собирался сдаваться, тем более, когда дракон стал человеком. Он дрался, пытался завалить Марио, обездвижить, и будь тот не драконом — Никелю бы удалось. Но не против драконьих реакций и силы. Дракону потребовалось всего несколько секунд, чтобы сломать Никелю запястье, грохнуть его самого на пол и добраться до его горла… Почти. Удара о бетон головой не было — вместо того, чтобы сжать его горло, руки Эль Драко оказались между затылком Никеля и бетоном. А над ним — желтые драконьи глаза, как лавовые разломы, и лицо, искаженное ненавистью.
А на Никеля накатила боль. Она возникла где-то в груди, там, где давным-давно не было ничего, кроме мышцы для перегонки крови, разлилась ядом по телу и скопилась в горле и в глазах, глаза жгло, словно в них перцу насыпали. Никель Бессердечный сказал бы, что слезы — нормальная физиологическая реакция на перец. Зимний лорд вообще бы ничего не сказал, это ниже достоинства настоящего ярла. А Никель… Николас… Он потянулся к Эль Драко, не думая о достоинстве лорда и прочей фигне. Просто потянулся — чтобы коснуться его, наконец. Сделать то, чего хочется больше всего на свете. То, без чего он сдохнет от боли, стыда и одиночества. Просто дотронуться. И дракон ему позволил. Снова замер, всего на миг, когда его щеки коснулась ладонь Никеля. А потом подался навстречу с тихим стоном… и отшатнулся, скатился прочь, припал к полу, словно сейчас снова бросится — или взлетит? Никелю показалось, он видит сразу и дракона, и человека. Словно Эль Драко не мог выбрать. Но сомнения длились всего миг. Эль Драко сел на полу, выдохнул и вполне по-человечески выругался.
«Чтоб ты сдох, Никель, — сказал он хрипло. — За каким чертом ты приперся?»
«За тобой», — это был единственно возможный ответ.
«Ну, раз приперся, давай, убивай дракона. Делай то, что должен», — выплюнул он и опустил голову, чтобы не видеть Никеля.
«Пойдем отсюда, Марио», — сказал Никель, садясь рядом и обнимая дракона левой, не сломанной, рукой.
Тогда дракон заплакал. Наконец-то. Беззвучно, лишь плечи вздрагивали. А Никель прижимал его к себе и шептал, глотая собственные слезы: «Марио». Он не сразу понял, что дракон не всхлипывает, а что-то говорит. Рвано, сбивчиво. А прислушавшись, различил: «Ненавижу. Боже, как я тебя ненавижу, Никель! Тебя и весь этот гребаный мир! Гребаного дракона! Я не хочу!..»
«Чего ты не хочешь?» — спросил Никель.
«Не хочу быть сумасшедшей хищной тварью. Не хочу быть человеком. Я не могу больше себя контролировать, слишком больно! Сделай уже то, зачем пришел, хватит тянуть кота за яйца!»
«Марио, я пришел выпустить тебя. Идем отсюда. Вместе».
«Так отпусти меня! — Эль Драко наконец поднял голову и уставился на Никеля горящими, как лавовые разломы, глазами. — Вели мне сдохнуть! Ты — мой лорд, хозяин, я не могу ослушаться, прикажи мне сдохнуть, и все закончится!»
«Я не хочу, чтобы ты умер, я люблю тебя», — ответил Никель, сам понимая, как глупо и жалко звучат его слова.
«Я ненавижу тебя, мой лорд, ты не представляешь, как сильно я тебя ненавижу… ты… ты заставил меня поверить, что все может быть хорошо. Что тебе не все равно. Что между нами может быть что-то. Господи, какой же я был дурак! Выбрал тебя, доверился. Мечтал летать с тобой. Мне казалось, ты меня понимаешь, как никто… что с твоей рукой?»
«Ничего страшного. Марио…»
Эль Дракон зубами разодрал себе вену и ткнул руку с хлещущей кровью Никелю в лицо.
«Заткнись и пей, сукин сын».
Спорить было бы полным идиотизмом, и Никель наглотался драконьей крови. Снова. И позволил Эль Драко сложить кости, чтобы правильно срослось.
Сюр, бред и апокалипсис, думал он, едва не крича от боли в сломанных костях и порванных связках. Дракон ненавидит его — и лечит, потому что не может иначе. Чертово унижение. Дракон, хищник по природе своей, как-то справляется с собой, даже почти сойдя с ума, а он, всегда гордившийся аналитическими способностями, сорвался с катушек и натворил такого!.. И сейчас продолжает. Уперся в свою боль и вину и ровным счетом ничего не делает для Эль Драко. Слабак. Придурок. Скажи уже хоть что-нибудь, ты же всегда знаешь, что нужно сказать, ты же Зимний лорд…
Эль Драко его опередил.
«Хочешь стать богом, мой лорд? — спросил он, глядя Никелю в глаза. — У тебя будет бочка драконьей крови, одна капля которой лечит от всех болезней. Это дороже всех сокровищ мира. Ты выпил столько, что наверняка стал бессмертным, но у тебя будет еще. Очень много. Просто прикажи, и я отдам тебе всю мою кровь, а? Это совсем просто. И никаких больше диких драконов. Знаешь, я не уверен, что если останусь жить, то не сойду с ума и не перестану тебя слушаться. Я слишком сильно тебя ненавижу».
Никель в этот момент тоже ненавидел. Себя, Эль Драко и драконью кровь. Его сердце рвалось на части от вины и отчаяния, но никак не могло разорваться окончательно и перестать перегонять кровь. Слова дракона хлестали наотмашь, хуже, чем пощечины. Больнее. Намного больнее. И Никель почти поверил ему, ослепленный собственными эмоциями.
Почти.
Он же — Зимний лорд, он не верит словам, а только поступкам. А Эль Драко держал его за руку, уже здоровую руку, и никак не мог отпустить. Значит, он не только ненавидит. Значит, еще есть шанс.
«А сейчас, Марио, ты сделаешь все, что я прикажу?» — спросил Зимний лорд, задавив на хер собственную боль и желание сдохнуть, лишь бы не мучиться дальше.
«Разумеется, мой лорд», — голос Эль Драко звенел, как перетянутая, готовая вот-вот лопнуть, струна.
Искушение приказать: прости меня и забудь то, что я с тобой сделал, было велико. Нет, не так. Оно было огромно. Зимний лорд точно знал, почему надо сделать именно так. Оставить дракона себе. Стать богом. Получить все и сразу: бессмертие, небо, нерассуждающую драконью верность. Любовь. Почти настоящую любовь и почти настоящее доверие.
«Тогда слушай внимательно, дракон. Когда я скажу «ты свободен», приказ вступит в силу».
«Да, мой лорд», — Эль Драко склонил голову, пряча глаза. Он не хотел, чтобы Никель видел в них надежду. Сумасшедшую, отчаянную надежду на чудо. Чудес не бывает, как не бывает любви и дружбы, как не бывает честности и бескорыстия. Ничего, во что верят глупые драконы, даже когда на них вот-вот наденут цепь.
«Ты всегда будешь в здравом уме. Всегда будешь помнить себя. Кто ты есть, кем был, кем хочешь стать. Твое прошлое не будет властно над тобой. Ты сам будешь выбирать, что чувствовать. Никакой боли, если ты этого не хочешь. Никакой ненависти, если ты не выбрал ее сам, осознанно. Ты понял меня, дракон?»
«Да, мой лорд», — он все еще не верил тому, что слышал. Он ждал, когда же прозвучит то самое условие, которое навсегда привяжет его к Никелю. Не как друга, а как раба. Ведь ни один разумный человек не откажется от дракона в собственности.
«Ты не будешь больше покорен чужой воле, даже если твой хозяин прикажет тебе. Только твой выбор. Всегда. Кто бы что тебе ни сказал, что бы ни сделал, ты только сам будешь решать, как поступить. Никаких отмазок. Никаких оправданий. Никакого безумия. Ты услышал меня?»
Эль Драко кивнул. Ему отчаянно хотелось спросить: ну, где уже твой подвох, давай скорее, я измучился ждать удара в спину. Но он промолчал, ведь последнее, что у него осталось — это гордость.
«А теперь скажи мне, Марио, чего ты хочешь. Кроме свободы от безумия, боли и ненависти?»
Эль Дракон хотел бы сказать: любви. Доверия. Твоей дружбы. Неба на двоих. Совсем немного, Никель, и ничего реального. Ничего, о чем я осмелюсь сказать вслух, потому что меня уже предали, и не один раз. Достаточно.
Но вместо этого усмехнулся ему в лицо.
«Вот так просто, Никель? Свободы будет достаточно. Было бы достаточно. Но кто ж меня отпустит? Я — или неразумный дракон, цистерна драгоценной крови и ливера на опыты, или разумный убийца, которого ждет электрический стул. Так что лучше бери кровь, ливер и медаль за освобождение нации от кошмара».
На это Никель только пожал плечами:
«Оставь эту проблему мне, Марио. За сто миллилитров твоей крови и Пиночета объявят святым, не то что дракона выпустят. А если будет недостаточно, я найду способ тебя защитить. Позволь мне сделать для тебя хотя бы это. Пожалуйста».
«Ладно, раз ты просишь», — кивнул Эль Драко, все еще не веря в чудеса.
«Идем наверх, Марио. Я не хочу прощаться здесь», — сказал Никель, и Эль Драко снова кивнул, позволил себя обнять.
Никель вынес его на руках, завернув с головой в собственную разорванную рубашку. Здесь, в разоренном ангаре, в почти полной темноте, никто не разглядел лица Эль Драко и никто не разобрал их разговора. Пусть так будет и дальше.
Когда он нес Эль Драко по переходам базы, от него шарахались. Даже генерал не осмелился задержать его или о чем-то спросить. Может быть, потому что теперь глаза Никеля светились, как лавовые разломы. А может быть, потому что у сотрудников АНБ внезапно проснулась совесть, что, конечно же, куда менее вероятно, чем превращение оперного кумира в дракона.
Никель поставил его на землю только на взлетной полосе, велев собственным сопровождающим отстать и проследить, чтобы их никто не беспокоил. Но, даже поставив, еще несколько мгновений не выпускал его из рук. Не мог. Не сейчас. Только не сейчас…
Это очень трудно, осознать, что больше никогда не коснешься того, кого любишь. Что больше никогда твое сердце не оборвется от счастья только потому, что он улыбнулся тебе и назвал тебя по имени. Что больше никогда…
Никогда ты не сможешь поцеловать его, хотя бы вот так, целомудренно касаясь губами его соленой, пахнущей гарью и металлом кожи.
Никогда не почувствуешь тепло живого тела ладонями.
Никогда.
Кроме как сейчас. В самый важный, самый счастливый и горький момент твоей жизни, момент, который ты будешь вспоминать до самой смерти. Хранить его. Пересматривать, как самое драгоценное сокровище.
Потому что никогда больше ты не скажешь, глядя ему в глаза:
«Я знаю, что ты не простишь меня. Я сам себя не прощу. Но… я люблю тебя, Марио. Всегда. Просто помни об этом».
«Это приказ, мой лорд?»
Его голос хрипл, насмешлив и ломок, и так хочется сказать: да, это приказ. Помни. Помни меня. Но Никель лишь качает головой, не отрывая взгляда от изможденного, острого и покрытого кровавыми разводами лица. Самого прекрасного лица на свете.
«Это просьба, Марио. Приказов больше не будет. Ты… — Никель сглатывает горький ком в горле, и говорит ясным, внезапно звонким голосом: — Ты свободен».
А потом отступает на шаг, роняя пустые руки, впуская в себя ночной ветер, звуки разогреваемого мотора и желтый, обманчивый свет драконьих глаз. Все, что у него осталось.
«Теперь ты веришь мне, Марио?» — одними губами спрашивает Никель, и ему безумно важно услышать это короткое «да». Как будто от этого зависит больше, чем его собственная жизнь.
«Да», — кивает Эль Драко, еще не совсем веря в реальность свободы, и отступает на шаг.
«Теперь ты можешь отомстить мне, если хочешь. Я приму это, как справедливое наказание. Ты же чувствуешь это? Ты свободен?»
«Да, мой лорд», — произносит Эль Драко одними губами, и его голос снова прерывается, а сам он отступает еще на шаг, и еще… он ждет еще одного чуда. Вот, сейчас, прошу тебя, мой лорд, останови меня, скажи…
«Лети, мой дракон», — так же, одними губами, говорит Никель.
И смотрит, как человеческая фигура растворяется в тумане, а на ее месте возникает дракон. Огромный. Прекрасный. Свободный. Он расправляет крылья, поднимается, и замирает на миг, смотрит на Никеля, будто вот-вот что-то скажет…
А через мгновение его уже нет.
Ни порыва ветра, ни хлопанья крыльев, ничего. Исчез. И когда у ног Никеля что-то падает с глухим звяком, он не сразу догадывается наклониться и поднять… чешуйку. Черную, с ладонь величиной, драконью чешуйку.
Он стоит, держа ее в ладонях, смотрит в пустое ночное небо, и, наконец-то шепчет:
«Прости меня, Марио. Пожалуйста. Когда-нибудь. Прости меня».
И ему кажется, что его услышали. Где-то. Когда-то.