2

Разбудил меня звук открывающегося дверного замка. Я так и уснула вчера, не поужинав и не переодевшись в пижаму. Дорога, переживания и нахлынувшие воспоминания сделали своё дело — я спала крепким сном медведя, ушедшего в зимнюю спячку. Подскочив с кровати, я попыталась пригладить взъерошенные белокурые пряди, и поняв, что получается ерунда какая-то, быстро сбежала по лестнице вниз. Паша уже хозяйничал на кухне. Воздух заполнил аромат свежемолотого кофе и горячих бутербродов, и я почувствовала, как заурчал мой желудок. Брат обернулся и наградил меня своей лучшей улыбкой. Такая улыбка означала, что его настроение находится где-то этаже на восьмидесятом.

— Доброе утречко, — сказала я, присаживаясь за деревянный стол.

Сквозь широкое окно на светлых стенах кухни отбивались лучи утреннего солнца, и солнечные зайчики мерцали в искреннем приветствии.

— Привет, соня, — ответил Паша, ставя передо мной кофе в моей любимой чашке с сердечками.

— Благодарю, — я тут же схватила её, сделала глоток и ойкнула. — Ай, горячий!

— Добавить молока?

— Я сама.

Я открыла холодильник и меня окутал запах настоящей еды. Вместе с молоком я достала яйца и сосиски, и начала взбивать омлет. Разогрев на печке сковороду, я вылила туда болтушку и накрыла крышкой. За время ожидания, стащила с тарелки горячий бутерброд и стала жадно его жевать, запивая сладким кофе. Всё это время Паша с нескрываемым удивлением смотрел на меня, а когда я разложила омлет на тарелки и принялась за его поглощение, наконец произнёс:

— Рад, что ты снова ешь.

— Это случается редко.

— Когда я приезжал к тебе в прошлый раз, ты едва ли могла проглотить целое яблоко, поэтому считаю, что это для нас большой шаг вперёд.

— Должно же когда-нибудь все наладиться. Возможно, сейчас самое время.

— Ты ещё связываешься со своим психотерапевтом?

— Только в крайних случаях.

Паша одобрительно кивнул и присел за стол, расколачивая сахар в своей чашке.

Сняв с печки готовое блюдо, разложила его на две тарелки и поставила одну перед братом. Поблагодарив, он принялся есть. Я села напротив, закинула ногу на ногу, отковырнула вилкой от омлета кусочек и положила в рот. Божественный вкус вызвал почти что восторг, и я быстро расправилась с едой. Я очень давно не чувствовала вкуса еды. Завтракали мы энергично и в полной тишине, которую первым нарушил брат.

— Я заезжал вечером, но ты так крепко спала, что вероятно даже не услышала, — сказал Паша, накалывая на вилку последний кусочек. — Поэтому не стал будить, решил, что тебе полезно отоспаться.

— Спасибо, я действительно устала вчера. Даже не заметила, как отключилась, — выпив свой кофе, я собрала со стола посуду и отнесла в мойку. Наливая моющее на губку, я, наконец, решилась спросить: — Как мама?

— Утром звонили из больницы. Сказали, что уже перевели в палату.

— То есть мы можем её увидеть? — с надеждой в голосе осведомилась я. Брат утвердительно ответил, и в этот момент, словно камень упал с души. — Тогда я быстро в душ, и выезжаем.

Тёплая вода подарила мне несколько минут блаженства. Ступив из душевой кабинки на пушистый зелёный коврик, похожий на свежую весеннюю траву, я обернулась полотенцем и принялась сушить длинные волосы. На укладку времени не было, поэтому, когда я закончила, светлые локоны буйными волнами упали на плечи. Я терпеть не могла, когда мои волосы так кудрявились, поэтому лучшим выходом из ситуации было завязать высокий хвост. За пять минут я натянула на себя белый кашемировый свитер, светлые джинсы и тёплые носки с рисунком в сердечко. Спустившись по деревянной лестнице вниз, я обула сапоги, влезла в чёрную зимнюю куртку, тщательно застёгивая змейку, обмоталась вязаным массивным шарфом и натянула на голову капюшон с меховой подкладкой внутри. Крикнула:

— Я готова. Нужно ещё заехать в магазин и купить маме фруктов.

— Я уже всё купил, — ответил брат. Паша вышел из кухни, на ходу набрасывая на себя серую парку, остановился, посмотрел на меня и хмыкнул. — Ты выглядишь, как воробей на ветке. Напыженый такой.

— Несмотря на то, что на дворе всего половина ноября, вчера на улице была жуткая холодина, сегодня я не хочу терпеть и мёрзнуть.

Мы вышли на улицу, и в лицо сразу же подул ледяной ветер. В подтверждение своих слов, я пробубнила:

— Вот-вот. Мне тепло, а ты мёрзни, если тебе так угодно. Шутник…

В машине, по дороге к больнице, я с любопытством поинтересовалась, как прошло вчерашнее свидание, на что Паша с улыбкой сказал «впереди только лучше». Что это значило, я понятия не имела. То ли всё прошло хуже некуда, и он на этом не стал зацикливаться, то ли эту парочку ждёт впереди второе свидание. Вдаваться в подробности я не стала, потому что видела, брат не особо настроен откровенничать. Только почувствовала щемящую грусть от того, что за последние два года мы с Пашкой сильно отдалились друг от друга. Мы ведь всегда были близки, искренни друг с другом. Несмотря на семилетнюю разницу в возрасте, мы… И тут я смутилась от того, что даже самой себе уже вру. В душе зародилось неприятное скребущее чувство, и я отвернулась к окну, наблюдая за мелькающими, остающимися позади, домами. Помните, я говорила, что все тайны мы делили пополам? Так вот это неправда. И первой этот негласный закон нарушила именно я, когда втайне от всех, в частности и от Паши, стала встречаться с его лучшим другом. Это было почти три года назад. На тот момент мне было семнадцать, и Денис, несомненно, был и остаётся моей первой и единственной любовью. Тогда при виде его моё сердце отказывалось ровно биться. Меня завораживали его тёпло-карие глаза, меняющие оттенок до почти чёрного, в зависимости от освещения и настроения; длинные чёрные ресницы; тёмные, слегка вьющиеся волосы, в которых так любили путаться мои пальцы, притягивая мужчину в сладком поцелуе. Его голос, низкий, но мелодичный, я была готова слушать вечно, и мне было совершенно не важно, о чём именно он говорил. Уже прошло больше двух лет после того, как я потеряла его, но в памяти по-прежнему всплывает его лукавая улыбка и глубокий взгляд, которые даже сейчас выбивают меня из колеи привычной жизни на несколько минут. Теперь мне остались лишь воспоминания. Такие тёплые, порой горячие… опасные… что моя израненная душа не выносила их наплыва. Ныла и заново сгорала каждый раз.

— Чего загрустила? — спросил Паша, паркуя БМВ, родом из 2000-х, на стоянке рядом с клиникой.

— Понимаю, что всё уже позади, но всё ещё беспокоюсь, — ответила я, выйдя из машины и случайно громко хлопнув дверцей.

— Так, сестрёнка, побереги моего верного коня, — с деланной строгостью проговорил Паша. — И перестань волноваться. Если я сказал, что с мамой всё нормально, значит так оно и есть.

Я напряжённо вздохнула, проследовав за ним по направлению к большому больничному зданию. Если бы ты знал, Паш… Если бы ты только знал.

Мама лежала в отдельной одноместной палате и, когда мы, нарядившись в белые халаты, вошли к ней, она дремала, а к её изящной руке от стойки с капельницами тянулись тоненькие трубочки. Вдруг она открыла глаза и при виде меня широко улыбнулась, смахивая слезу свободной рукой.

— Куколка моя.

Я быстро пересекла палату и крепко обняла её. Я так скучала. Мне так не хватало её любви и тепла. Мама, конечно же, приезжала ко мне, но, увы, это было не так часто, как нам обеим того хотелось бы.

— Мамочка, как ты? Я так испугалась за тебя! Паша как позвонил, бросила всё и помчалась на ближайший автобус, — я еле сдерживала слёзы. Видеть её в таком состоянии было очень тяжело.

— Всё худшее в прошлом, родная. Доктор, приятный человек, сказал, что теперь мне потребуется долгий курс реабилитации, — а потом она ахнула. — Погоди. Началась сессия, а ты здесь! А как же учёба, Кристинка? Ты ведь пропустишь зачёты, экзамены…

— Мама, — твёрдо прервала я её, не желая, чтобы она волновалась по пустякам. — Я всё решила, по некоторым предметам мне поставили автомат, остается всего пара экзаменов, их я сдам в срок. Не волнуйся, тебе сейчас этого не нужно. Экзамены сейчас это последнее дело, о котором нужно беспокоиться.

И всё же, мама ещё не раз за время нашего посещения, причитала об окончании семестра. Она неисправима.

Мы проговорили втроём около часа. Даже странно, что никто из медперсонала не указал нам на дверь. Вспоминали детские годы, делились приятными новостями, и я который раз делала вид, что моя жизнь начинает налаживаться. Но время пролетело слишком быстро, и Паша встал с кресла.

— Девочки, мне пора на работу, — он отставил стул к стене. — Кристин, поехали, я довезу тебя до дома.

Я покачала головой.

— Паш, мы с мамой не виделись четыре месяца. Поезжай на работу, а домой я доберусь на метро.

— Уверенна?

— На сто процентов. Брат поцеловал по очереди меня и маму и, ещё раз взглянув на часы, поспешил ретироваться.

Когда дверь за ним закрылась, мама погладила меня по руке.

— Знаешь, не хотела тебе говорить, но вот и промолчать не могу, прям распирает меня…

Я тут же встревожилась, в горле пересохло. Что может быть такого, что она не захотела говорить при Паше? Неужели ей стало хуже?

— Господи, что случилось?

— Утром ко мне Денис заходил, — произнесла она, испытующе всматриваясь в меня.

Сердце ухнуло. Это не то, что я ожидала услышать.

— Зачем? — выдавила я из себя вопрос.

Мама решила зайти издалека:

— Он часто заезжал ко мне с Пашей раньше… По началу о тебе расспрашивал. Ну, тогда, как только ты в больнице лежала, потом и когда ты уже в Киев уехала. А потом уж приезжал, как так и надо, видать в привычку вошло, родная мать ведь умерла, а я к нему с детства с теплом относилась…

— Постой, — я ошеломлённо подалась вперёд. — Как это тётя Ира умерла?

— Уже почти два года как, Кристинка. Прости, что не говорила тебе, у тебя были свои проблемы.

Я потупилась в пол, чувствуя, как больно сжимается сердце от внезапной новости. Мама Дениса была самым приятным человеком из всех, кого я знала, всегда умела выслушать, посоветовать, поддержать. Я знала её чуть ли не с пелёнок. Я ведь с детства ходила хвостиком за Пашей и Дэном. Не знаю, как бы я отреагировала на новость о её смерти тогда. Я была не в себе. Но сейчас мне стало стыдно, что я никак не почтила её память.

— Что случилось?

— Перитонит. Не успели спасти. Но сейчас я хочу сказать другое. Доченька, Денис долгое время уже не задавал никаких вопросов, просто изредка навещал меня. Всегда приезжал с Павликом, а сегодня приехал самим ранним утром один, с пакетом гостинцев. Сначала о моём здоровье спрашивал, а потом он, будто невзначай, снова упомянул о тебе. Спросил, приехала ли ты.

Сердце дрогнуло, зашлось, выбивая воздух из лёгких. Вмиг мне показалось, что я забыла, как дышать, и от переизбытка мыслей, несбывшихся мечтаний и чувств, охвативших глупое сердце, моё терпение лопнуло:

— Зачем ты мне это всё рассказываешь, мама?

— Ты сама знаешь зачем.

Мама видела меня насквозь и всегда могла меня прочесть, как открытую книгу. Она знала, что Денис для меня был не простым увлечением. Он был тем, кто нарушил мой покой на всю жизнь. Стал, как моим благословением, так и моей гибелью. И хоть судьба, подлая и несправедливая, разлучила нас, я всегда буду бережно хранить в сердце эту любовь. Вечную. Нежную.

— Может, мне он и небезразличен до сих пор, признаю. Но, если ты думаешь, что ему есть до меня какое-то дело, ты ошибаешься, мам.

— И почему это ты так, интересно, думаешь? — прищурившись, она изучала моё лицо.

— Я исчезла, не сказав ему ни слова. Ты же не думаешь, что он два года сидел и думал: «О, как я люблю эту дуру, которая меня так жёстко кинула. Буду ждать её всю жизнь»?

— Ты не виновата в том, что случилось. Твой отъезд был защитной реакцией.

— Виновата, мама. Это я не хотела никому рассказывать о наших отношениях, хотя он постоянно просил сделать это. Это я решила остаться на ночь у Марины. Это я села в машину к чужому человеку. Я. Я. Я. Во всём виновата только я. К тому же, Денис не знает, из-за чего я уехала, он думает, что я поступила подло, бросила его, — и тут я осеклась. Страх от внезапной догадки охватил меня с головы до ног, покрывая леденящим холодом. — Мама, он ведь не знает, правда?

— Что, ты хочешь спросить, не разболтала ли я? — возмутилась мама.

— Знает или нет?

— Нет, конечно. Милая, слово даю, я никому не обмолвилась. Ты для меня важнее всего в мире, и я бы никогда…

Мама тяжело вздохнула, и я тут же решила завязывать этот пустой, удушающий разговор. Это было слишком для первого дня после операции на сердце.

— Мам, всё в прошлом — это раз. Во-вторых, это не то, о чём нужно говорить сейчас. В-третьих, тебе пора принять лекарство и отдыхать, ты ещё очень слаба. И в-четвёртых, прости пожалуйста, я не хотела тебя обидеть, просто я как подумаю, что ему может быть известно, тут же внутри все сжимается, словно клещами.

— Чего ты боишься? — спросила она, стиснув мою ладонь своей ослабевшей рукой.

Смотря затуманенным взглядом в одну точку, я произнесла:

— Тогда я боялась увидеть его в гневе, и, что он натворит что-то, что сломало бы ему жизнь. У него довольно импульсивный характер, и мне меньше всего хотелось, чтобы из-за мимолётной вспышки гнева он причинил себе вред. Из-за меня. Но это было тогда. Сейчас уже я не занимаю в его сердце то место, что когда-то было моим, он не станет мстить за меня, и слава богу. Но я боюсь увидеть в его глазах жалость ко мне, мам. А ещё больше боюсь увидеть отвращение. Мне проще жить, не зная, что из вышеперечисленного произойдёт.

Как-то странно на меня посмотрев, мама промолчала.

Я пообещала приехать завтра и отправилась домой, а в голове всё крутились слова «он спрашивал о тебе». Конечно, рано или поздно, мы встретимся с ним лицом к лицу, но всё же я предпочитаю, чтобы это произошло как можно позже.

О наших с Дэном отношениях мама узнала постфактум. В ту ночь в кабинете дежурного гинеколога безэмоциональная тучная женщина в белом халате писала лист-заключение, чтобы передать его полицейскому, а я сидела на кушетке в крепких объятиях матери и навзрыд ревела. Такого унижения, опустошения и ненависти к людям я ещё не испытывала. Меня использовали, унизили и сравняли с грязью. Мне было так стыдно за то, что со мной сделали! Так больно и горько! Но вдруг одна единственная мысль мелькнула в голове, и я на несколько секунд затихла, парализованная ужасом.

— Мама… — произнесла я, пытаясь через пелену горячих слёз, стоявших в моих покрасневших глазах, сфокусировать взгляд на каком-то определённом предмете. — Мама, прошу… — всхлипнула я. — Не говори никому. Никому, — я снова захлебнулась рыданиями. — Денису не говори.

Мама, утешая, погладила меня по голове.

— Конечно, не скажу, милая. Ш-ш-ш…

— Мне на всех наплевать, — судорожно проговорила я. — Только чтоб Дэн не знал. Он не должен знать об этом. Скажи, что я уехала. Далеко, навсегда.

— Малышка, почему ты?.. — и тут ей что-то дошло, она прикрыла рот рукой. — Только не говори, что вы с Денисом…

Я тихо заныла и уткнулась мокрым от дюжины слёз лицом маме в плечо. Боль потери и унижения разрывала меня на части.

— Он ведь очень взрослый для тебя… — шокировано произнесла мама.

— Он самый лучший, — сказала я, и отчаяние из-за понимания происходящего дала о себе знать с новой силой. Я потеряла гордость, я потеряла себя. Но главное, что со всем этим я потеряла его. Это было невыносимо.

Мама шумно вздохнула, видимо, с трудом, принимая то, что я так рьяно хранила в секрете.

— Так… Если у вас всё так серьёзно, может, он имеет право знать?

— Ни в коем случае. Умоляю. Не говори ему. Я этого не переживу, — меня в ознобе колотило. — И не говори Паше о нас с Денисом. Это навредит их дружбе, а я не хочу быть камнем преткновения. Паша ведь прибить был готов любого, кто посмотрит в мою сторону. Потому мы и не говорили никому… Пожалуйста, мамочка…

— Ладно. Хорошо, деточка, — сказала она, поцеловав меня в макушку. — Обещаю.

Я снова зашлась в рыданиях, мама только гладила меня по голове и пыталась укачать.

— Ш-ш-ш-ш…

Я всхлипнула. В душе острая боль чередовалась с чёрным опустошением.

— Долго это у вас продолжалось? — тихо, без осуждения спросила мама.

— Т-три месяц-ца, — заикаясь ответила я.

— Вы… — она тяжело вздохнула, подыскивая слова. — У вас с ним… что-то было?

Я стыдливо закивала головой.

— Было.

Мама снова судорожно выдохнула, пытаясь принять тот факт, что я, её дочь, не настолько идеальна, как хотела казаться.

— Пожалуйста, только не думай обо мне плохо. И о нём. Это всё было не просто так. Я его очень люблю, и знаю, что это взаимно. Не нужно осуждать, мамочка, пожалуйста, — я плакала, а она говорила с напускным спокойствием.

— Я не осуждаю, девочка моя. Всё нормально. Не волнуйся, я не могу думать о тебе плохо. Я люблю тебя. Но, если всё так, как ты говоришь, почему не позвонишь? Он поймет, защитит.

Я отрицательно покачала головой.

— Нет. Никогда. Это моё последнее слово.

Та ночь была сравнима с прохождением девяти кругов ада, и вспоминать я её более не желаю. Она мешала мне полноценно жить больше двух лет. Я научилась сосуществовать с этой болью, и как от неё избавиться — я понятия не имела. День летел один за другим, и ежедневная рутина уже грозила проделать добротную трещину в хлипко выстроенных стенах моей психики. Каждое утро я навещала маму в больнице, и занимало это немалое количество времени, я проводила там часа по три в день. За эти три часа больничный запах въедался в мою одежду, волосы. Я его ощущала даже после душа, во сне. Он вызывал в памяти самые тяжёлые воспоминания. Вот я лежу на больничной койке, молча смотрю в потолок, ощущая себя овощем. Ни единой мысли в голове, ни единого чувства в сердце — только пустота. Меня выпотрошили. Медсёстры всё время втыкают какие-то иголки, трубочки мне в руки, а я даже боли не чувствую. Зачем они это делают, если мне уже ничего не поможет?

От того, что когда-то в моей голове вертелись такие мысли, мне становится невыносимо страшно, и я понимаю, что мне нужно что-то менять в своей жизни.