Майкл

Тишина.

Адская, звенящая, сбивающая с ног.

Плыву в ней, как в мутной глубине, но остаюсь неподвижным.

И это несмотря на окружающие меня шум и суматоху, которых я не слышу, потому что нахожусь в полнейшем оцепенении. Меня не существует. Падаю в темноту, ныряю в бездну, и только холодный пот, выступивший на спине и приклеивший меня к спинке стула, все еще напоминает о том, что я жив.

— Стойте! Вы должны сказать нам хоть что-то! — Орет Джеймс. Он носится по больничному коридору, хватая за грудки каждого, кто попадается на пути. Не важно, медика или полицейского. — Где она? Что с ней? Уже пришла в себя?

Но я слышу эти слова, как через слой плотного, хрустящего полиэтилена. Меня размазало по стулу, раздавило осознанием произошедшего, парализовало. Мое горло душит чувство вины, ведь мы оставили ее одну. Не уследили. Слишком поздно спохватились, чтобы попытаться найти. Нас не было рядом, когда случилось страшное. Поэтому виноваты только мы.

Я виноват.

— Мистер Кларк, как вы? Вас к ней пускают?

Вижу сквозь серую пелену выступивших слез ссутулившуюся фигуру ее отца. Джимми перегородил ему дорогу. Смаргиваю влагу и замечаю, что мужчина бледен, как мел. На нем лица нет. Он в буквальном смысле не понимает, о чем ему говорит друг дочери. Смотрит на нас обоих по очереди, как на умалишенных. У него трясутся руки. И губы. Дрожит подбородок.

Я вслушиваюсь, но их голоса тонут в мучительном гуле монотонных звуков. Их обступают полицейские, уводят мистера Кларка, чтобы задать еще несколько вопросов. И мы снова остаемся в коридоре одни.

— Сука! Тварь! Убью, кем бы он ни был! — Джимми колотит больничную стену кулаками, точно боксерскую грушу.

Штукатурка отслаивается и с хрустом отлетает к его ногам. Один из офицеров подбегает и призывает парня успокоиться. Угрожает применить оружие, и я вижу, как друг послушно вздымает вверх руки, показывая, что не станет больше проявлять агрессию. Но, как только коп отходит к окну, Джимми бьется о стену уже головой.

Я понимаю его. Каждый из нас хотел бы принять часть боли, которую вынесла Элли, на себя. Но это вряд ли поможет, и я даже боюсь думать о том, каково сейчас приходится ей там. Главное, чтобы она была жива. А мы будем рядом. Мы справимся с этим.

И меня по-настоящему мутит. Тошнит. Но сил встать и добрести до уборной нет. Поэтому я закрываю глаза и снова думаю об этом. О том, что сказали копы и врачи. Короткие обрывки фраз, но они снова и снова погружают меня в отчаяние, заставляя возвращаться мыслями к тому моменту, когда я услышал о них впервые.

«Многочисленные травмы. Избита и изнасилована. Пока без сознания».

И это как прикосновение ледяного ветра к огрубевшей коже, как игла в самый центр почти затянувшейся корками раны. Ковыряет тупой болью где-то в самом сердце. И душит. Ощущением полной беспомощности к ее горю, который собственноручно мог предотвратить, если бы не отпустил ее тогда от себя.

И я снова прокручиваю в голове события прошедшей ночи. Ворвавшегося ко мне Джимми с требованием поговорить с Элли. Поиски, которые не привели ни к чему. Долгий разговор с другом и тихое молчание под крыльцом ее дома. А затем испуганные глаза матери, выбежавшей в ночной рубахе на дорогу в три часа ночи, чтобы сообщить нам о неожиданном звонке из больницы.

Крики, мат, вой, визг шин. Мы добрались до госпиталя минут за десять, бросили машину возле входа и ворвались внутрь. Никто не желал с нами говорить, никто не мог сказать больше того, что уже сообщил по телефону мистер Кларк, шокированный произошедшим. Его единственного пускали к дочери, но он, кажется, потерял дар речи и не был способен членораздельно говорить о случившемся.

А еще поседел окончательно — все оставшиеся волоски вокруг его лысины стали белоснежными. Ну, а потом были беседы с полицейскими, которые вкрадчиво интересовались тем, чем же мы с Джимми были заняты в полночь и с недоверчивым видом записывали наши показания.

А потом бессонная ночь, пролитый мной кофе из автомата, предложенный кем-то — я даже не смог удержать его в руке. Уставился на коричневую лужу, расползающуюся на полу, и закрыл глаза.

Сидел и все уговаривал себя, что это не может быть правдой. А потом снова и снова понимал, что все это свершилось на самом деле, и задыхался от собственной беспомощности. И молился. Много молился про себя, чтобы с ней все было хорошо. И гипнотизировал взглядом дверь палаты, куда нас не пускали.

— Она знает? — Шепчет Джимми на ухо мистеру Кларку, который снова появляется в коридоре.

— Что? — Мужчина мнет в руке цветастую хирургическую шапочку.

— Она его видела? — Каждый мускул друга напряжен. Рядом с ее отцом он больше не кажется мальчишкой. Джимми выше и крепче его, он нависает сверху, тяжело дыша и еле сдерживая свой гнев. — Того, кто… Она видела, кто это был?

И нервно трет ладонью губы, которые смогли произнести то, что ножом врезается в сердце всякий раз, стоит только подумать об этом.

— Да… — Мужчина опять бледнеет.

Джимми выдыхает и сжимает кулаки.

— Кто это? Кто это был? Кто сделал с ней это?

Мистер Кларк поднимает на него такой похожий на Элли взгляд. Прячет шапочку в карман медицинской формы.

— Да, сынок. Она его знает.

— Вы мне скажете? — И видя, как мужчина напряженно облизывает пересохшие губы, Джимми нетерпеливо, но почти беззвучно ударяет кулаком о стену. — Скажите мне его имя… — Оглядывается к стоящему недалеко офицеру и переходит на шепот. — Скажите мне, кто он, я найду его, отрежу яйца и затолкаю ему в глотку.

Мистер Кларк вздрагивает. Смеряет взглядом моего друга и поджимает губы.

— Обещай ничего не предпринимать, Джеймс. Копы сами во всем разберутся, а ты только наломаешь дров.

— Речь идет о вашей дочери, мистер. О вашей Элис. — Тихо напоминает парень, теряя терпение.

— Они ведь уже задержали его.

Джимми кладет тяжелую ладонь на плечо отца Элли:

— Кто?

— Роберт Андерсон.

И я вижу, как мой друг отшатывается, не в силах контролировать эмоций. У меня внутри все холодеет. Время исчезает. Для меня. Для всего мира. Где оно? Где всё? Где моя прежняя жизнь? За что? Почему так…

И все-таки, спустя пару секунд у меня получается вдохнуть немного воздуха. Звуки, голоса, шумы — все возвращается.

— Что… — Краснеет от ярости Джимми. — Кто?!

Хватается рукой за стену, сгибается от навалившейся тяжести и боли.

— Они с ним разберутся. — Как-то неуверенно, сдавленно произносит ее отец.

— Я убью его. — Выдыхает Джеймс.

— Тише… — Мужчина подхватывает его под локоть и оглядывается по сторонам.

С такими заявлениями тут не шутят.

— Клянусь, убью…

Моя голова падает в ладони. Я дышу, считая вдохи и выдохи, но не слышу собственного сердца. Но, если я могу дышать, значит, оно еще бьется. Просто стоящие гулом в ушах сожаление, злость и безотчетный страх не позволяют мне его услышать.

Судорожно вдыхаю и зажмуриваюсь.

Сильнее, сильнее, пока от боли не сводит челюсти. Пытаюсь успокоиться. Еще раз. Спокойнее. Тихо. И снова захлебываюсь в попытке выдохнуть. Всхлипываю и отчаянно тяну носом воздух. Кажется, на месте сердца сейчас незаживающая рана, которая тянет, зудит, невозможно ноет. Но я рад тому, что она еще здесь, со мной. Только бы дожить до того момента, как увижу Элли.

Но к ней нас пускают только через сутки. Дают всего пару минут. Мы, грязные и потрепанные бессонницей больничных коридоров, появляемся в ее палате утром, на рассвете. Джимми трет ладонью проступившую щетину и нерешительно ступает внутрь. Я — вплываю за ним, потому что ног своих не чувствую, мое дыхание перехватывает, руки трясутся.

А когда вижу ее, и вовсе окончательно теряю земную оболочку. На секунду у меня дух вышибает из тела, потому что, увитая проводами датчиков и с ранами, заклеенными цветным пластырем, она кажется почти прозрачной. Хрупкой, как хрусталь. Почти неживой. Но вот ее ресницы колышутся, приходя в движение, глаза распахиваются, и я судорожно вдыхаю.

Жива.

Честно? На Элли места живого нет. В лице с трудом угадывается та беззаботная, дерзкая девчонка, которая сражала наповал своей смелостью, бесстрашием, удивляла задорным нравом. Лежащая перед нами бледная тень мало похожа на ту, которую я любил. Но у нее ее глаза. Пронзительно черные, добрые, широко распахнутые и невероятно лучистые.

И в них стоят слезы.

Она ничего не говорит, когда мы подходим к ней с обеих сторон, садимся и берем за руки. Просто смотрит: на меня, потом на него, снова на меня. Я закрываю глаза, чтобы не расплакаться. И снова виню себя. Ее ладонь, зажатая в моей руке, дрожит. Это я дрожу. Весь. Бесстыдно стучу зубами и сглатываю горечь, засевшую на языке.

«Моя Элли. Моя. Мое сердце, моя радость, моя любовь».

— Ты, что, бороду решил отпустить? — Хрипит ее голос.

И я распахиваю веки, чтобы убедиться — в ее глазах нет обиды. Она его не винит. Джимми не отвечает на вопрос, просто крепче сжимает ее руку. Элли переводит взгляд на меня, и я чувствую, как сердце пропускает сразу пару ударов. Опускаю голову ниже и прижимаюсь щекой к ее руке. Ощущаю, как ее тонкие пальчики шевелятся, поглаживая мое лицо.

— Тебе больно? — Спрашиваю.

Она так вздрагивает и съеживается, что тут же начинаю корить себя за нечаянный вопрос. Но Элли тихо отвечает:

— Уже нет. — И жалобно поджимает губы.

Готова расплакаться.

И я переплетаю наши пальцы и целую каждый ее пальчик в надежде хоть как-то облегчить состояние девушки. Меня всего трясет, в пересохшем горле горит. Трудно смотреть на ее опухшее лицо, покрытое багровыми ссадинами, на здоровенный синяк под глазом, но я все равно смотрю.

Потому что люблю ее. Моя Элли прекрасна всегда. И я снова вдыхаю запах ее кожи, который даже медикаменты перебить не способны. Вместе с ним в мое тело медленно возвращается жизнь.

— Они задержали его. Он за все ответит, вот увидишь. — Обещает Джимми. — У них его ДНК, ему не отвертеться. — Друг болезненно вздыхает и переходит на шепот: — Прости, прости меня Элли! Если бы я тогда не наговорил тебе, если бы задержал…

— Вам пора, ребята. — Окликает нас появившийся на пороге врач.

— Ты не виноват, — сиплым голосом отзывается Элли.

— Время. — Напоминает доктор.

Я отчаянно припадаю губами к ее руке. Не могу надышаться, насытиться этими короткими прикосновениями к ее коже.

— На выход, парни.

И мы уходим, пообещав ей, что все будет хорошо. Хотя оба понимаем, что хорошо теперь ничего не будет. Мы хотим остаться в больнице, но врач напоминает, что прийти можно будет только завтра утром. Нехотя топаем к выходу, где нас уже ждет моя матушка, отказывающаяся понимать, что такого произошло, из-за чего мы все всполошились настолько, чтобы ночевать в госпитале.

Усаживаю ее на заднее сидение своей машины и прошу заткнуться. Джимми падает на пассажирское и открывает до предела окно, словно ему нечем дышать. Мы едем по городу молча. Я веду автомобиль на автомате, абсолютно не понимая, что делаю, и куда нам нужно ехать. Прихожу в себя лишь однажды, на полпути к дому, когда торможу на светофоре.

Моргаю, чтобы удостовериться — мне не привиделось. Но Джимми подскакивает на месте и тотчас выпрямляется. Значит, тоже видит. На встречной полосе стоит джип шерифа: на водительском сидении он сам, а рядом с ним сидит его младший сын. Бобби. И нагло улыбается, потому что заметил нас.