Джеймс

— Вы должны отпустить нас или предъявить обвинения, — напоминаю я, наваливаясь на спинку стула в комнате для допросов.

Разбушевавшегося шерифа, разбившего мне вчера губу, в помещение больше не допускают — коллеги боятся, как бы он не натворил дел. Поэтому передо мной сидит очередной служивый, кто-то из местных детективов, уже третий по счету за сегодняшний день, и задает по кругу одни и те же вопросы.

«Где вы были? Что делали? Почему не сознаетесь?», и прочее.

Похоже, промариновать меня в камере, чтобы добиться своего, не принесло им никаких результатов. Не помогли уловки и угрозы, не сработали каверзные психологические ловушки, и теперь приходит время для хитростей и просто наглой лжи.

— Ваш друг сейчас в плохом душевном состоянии, если вы понимаете, о чем я говорю. — Мужчина со скучающим видом перелистывает документы в своей папке, затем поправляет очки и смеряет меня долгим, подозрительным взглядом. — Если он сознается первым, то ваши дела будут плохи, мистер МакКиннон.

— Сознается в чем? — После двух суток в заключении трудно оставаться спокойным, но мне это, кажется, удается.

— Все вы понимаете. — Он стучит шариковой ручкой по столу.

— И законы знаю неплохо. — Добавляю я, выпрямляясь. — Если у вас ничего нет, вы должны отпустить нас.

— Разве?

— Шериф ошибочно полагает, что его власть здесь безгранична.

— Возможно, как раз сейчас ваш друг Майкл дает против вас показания.

Зеваю, едва не вывихивая челюсть. Потягиваюсь.

— Вот это вряд ли.

— Мы донесли до него всю опасность вашего положения, и поэтому…

— Думаю, вряд ли вам удалось запугать моего друга. Это во-первых. — Еще раз лениво зеваю. — Во-вторых, мы не делали ничего плохого, и у нас алиби на ночь нападения, о котором, кстати, нам неизвестно никаких подробностей, как бы вы не пытались нас на этом подловить. — Упираю локти в столешницу и с силой тру ладонями лицо, а затем смотрю в его хитрые серые глазенки: — Тон вашего разговора не слишком уверенный, уж простите, мистер. Это значит, что вы, возможно, обыскали наши дома, опросили свидетелей, или чего вы там еще обычно делаете? А, да, нас осмотрели: и одежду, и рожу, и только в жопу не заглянули, а зря — вдруг я там пушку прячу?

— Мистер МакКиннон!

— Или сыночек шерифа, насильник и трус, не от пушки пострадал? А, да, правильно — вы же нам не говорили. Вот и я буду молчать, как рекомендовал бы мне мой адвокат, если бы он у меня был. Вы ведь не дали мне ему позвонить? Все верно?

Мужчина гаденько улыбается и закрывает папку с делом.

— Мистер МакКинон, ваше признание очень важно для суда.

— Вот тут вы правы. — Бросаю ему с сарказмом в голосе. — Только не тогда, когда дело касается папенькиного сыночка Роберта Андерсона, да? — Усмехаюсь. — А знаете что? Лучше бы вы выполняли, как следует, вашу работу и выяснили, вдруг Бобби насолил кому-то еще, кроме нас. Вдруг изнасиловал чью-то подругу или жену? Избил, покалечил, отправил на тот свет? Вдруг кто-то просто воздал ему по заслугам?

— Вы хотите сказать, что Роберт заслужил того, чтобы его пытались убить?

— О-о-о, нет! — Машу пальцем у него перед носом. — Нет, нет, нет. На этом вы меня не подловите, мистер Умник, или как вас там. Это не мне, а суду решать, чего заслужил этот мерзкий подонок…

— Послушайте, Джеймс. — Перебивает он меня с серьезным лицом. — Если найдутся свидетели, которые видели вас недалеко от места нападения, вам придется нелегко.

— Вы правильно сказали — «если».

— Ваше право все отрицать. Я просто хотел помочь вам.

— Даже не сомневаюсь.

Нас отвлекает стук в дверь. Мужчина встает, подходит к вошедшему офицеру, внимательно слушает, что говорят ему на ухо, затем с недовольным видом оборачивается ко мне:

— Вам повезло, мистер МакКиннон, вы можете быть свободны.

Встаю и виновато улыбаюсь:

— Приятно слышать!

— Помните: мы с вами еще не закончили.

— А мне кажется, что как раз наоборот.

Он провожает меня ненавидящим взглядом, а я прохожу мимо с замирающим сердцем. Затекшие конечности ноют, от меня воняет потом, пустой желудок громко урчит, но я не могу отказать себе удовольствии, чтобы не отдать ему под козырек и улыбнуться.

— Счастливо оставаться.

В ответ детектив только цокает языком.

— Держи. — Встречает меня на улице Майки, передавая сигарету.

Обнимаю его, отпускаю и прислоняюсь к кирпичной стене участка. С удовольствием закуриваю.

— Ну, как ты? — Спрашиваю.

— Нормально. — Его зеленые глаза полны усталости и тревоги. — Папа поднял всех на уши, чтобы освободить нас. Позвонил адвокату, но копы тянули до последнего, чтобы не пускать его к нам.

— У них ничего не было на нас.

Майки смотрит на кончик своей дымящейся сигареты и качает головой:

— Они сказали мне, что ты раскололся.

— А ты? — Усмехаюсь.

Он переходит на шепот:

— Подумал, что ты бы лучше сдох, чем что-то сказал им.

Толкаю его в плечо, и мы сдавленно смеемся.

— Валим отсюда? — Киваю в сторону пешеходной дорожки.

— Да. — Вздыхает Майки. — Только скажу мамочке, чтобы не волновалась. Они с отцом ждут меня где-то здесь, в машине.

— Ей не надоело бегать за тобой? — Ржу.

— В этом вся она. — Друг бросает окурок в урну. — Сейчас, наверняка, планирует привезти меня домой, запереть в комнате и прочесть сотни нотаций о том, как опасно водить дружбу с такими нехорошими мальчиками, как ты.

— Это… — Развожу руками.

— Это диагноз, знаю. — Улыбается он.

— Будь с ней ласковее. — Советую.

— Непременно. — Обещает. — Тем более, что они обыскивали мою машину и нашли там ножницы. Мать сказала, что не уверена, но они вполне могут принадлежать и ей.

— Ножницы… — Закашливаюсь дымом. — Я про них и забыл.

— Они забрали их на экспертизу. Меня о них спрашивали. Сказал, что не помню, зачем их брал. Да и какая разница? Эту железяку к делу не пришьешь.

Приближаюсь вплотную к его лицу и спрашиваю о том, от чего все это время кровь стынет в жилах:

— Так ты слышал, где он? Что с ним?

Майкл оглядывается по сторонам и бледнеет:

— Отец сказал, что Бобби в коме.

— Ясно. — Отбрасываю окурок. — Какие прогнозы?

Он пожимает плечами.

— Без понятия.

— Если он очнется, нам хана. — Говорю ему на ухо.

— И… что ты предлагаешь?

— Не знаю. — Развожу руками, хотя знаю ответ. Просто его не так легко произнести.

— Нам остается только ждать.

— Или завершить начатое. — Прикусываю губу.

Майки меняется в лице:

— Ты в своем уме? — Он хватает меня за руку и тянет за собой по улице, подальше от участка. Едва поворачиваем за угол, останавливает, хватая за плечи, и тихо произносит: — Дружище, я не убийца, понимаешь? Это… это все вышло случайно. Я когда узнал, что он жив, знаешь что, испытал? Облегчение!

Сбрасываю с себя его руки.

— Ты просто напуган, Майки. — Говорю твердо. — Не смеши меня. Ты, правда, думаешь, что мы шли туда поговорить с ним? Или побить? Он — зверь. Биологический мусор. Таким не место среди нормальных людей. Среди живых. Мы шли убивать его, признайся уже себе в этом. И ты все сделал правильно. А моя вина в том, что я не убедился, что эта скотина сдохла.

— Джимми…

Встряхиваю его хлопком по спине и улыбаюсь.

— Не говори мне, что ты сомневаешься, ладно? — Смягчаю тон, понимая, что для обретения уверенности другу всегда не хватало лишь моей поддержки. — А если начнешь сомневаться, вспомни, что он сделал с ней. Этого должно быть достаточно.

— Так ты… — Запинается он.

— Да. — Киваю. — Не знаю, как, но я планирую доделать работу.

Майкл закрывает лицо ладонями и тяжело дышит. Оглядываю шумную улицу, опасаясь, что за нами кто-то может наблюдать со стороны.

— Если он очнется… — Шепчу ему на ухо. — Черт, лучше бы ему не очнуться вовсе.

— Но как мы узнаем? Как проникнем…

— Не волнуйся. — Ободряюще обнимаю его и крепче сжимаю. — Предоставь всё мне, брат. Нужно только разузнать все получше: где он лежит, что с ним, выставлена ли охрана…

Слышу, как громко Майки сглатывает, глядя на меня тревожно и словно не узнавая. Он отстраняется:

— Ты точно решил? Точно думаешь, что это необходимо?

— Двое суток в клетке мне было достаточно, чтобы понять, что обратно я не хочу.

— Хорошо…

— Майкл, сынок! — Доносится из припаркованной на противоположной стороне улицы машины. — Мы здесь!

— Поехали с нами, — друг кивает на дорогу. — Пообедаем у меня, а потом решим, что делать.

Смотрю в сторону автомобиля и вижу недовольное лицо его матушки, во все глаза смотрящей на нас.

— Хм… Она будет недовольна. — Предупреждаю.

— А когда тебе было не насрать на это? — Удивляется Майки.

Мы садимся в машину, слушаем беспокойное кудахтанье мамаши Салливан, и я пытаюсь отрешиться, растягиваясь на заднем сидении и открывая окно. Прохладный утренний воздух ласкает мою кожу, ветерок забирается в волосы, отвлекая от тревожных мыслей. И я тихонько выдыхаю, а потом вдруг вижу темную фигуру возле входа в участок и выпрямляюсь.

Силуэт очень напоминает Бобби. Кто-то такой же рыхлый и тучный стоит на ступенях, спрятав руки в карманы, и внимательно наблюдает за нами. Смотрит прямо в сторону машины. У меня от неприятного ощущения все внутренности связываются узлом, а сердце прыгает в рваном ритме. А когда мы проезжаем совсем близко с участком, я, наконец, вижу, что это не Бобби.

Это Чарли, его старший брат.

Он смотрит на меня, стиснув зубы и грозно прищурившись. Его лицо и плечи напряжены, брови сведены к переносице, рот искривлен в злобной гримасе. Он не двигается, но я угадываю в его позе угрозу, а во взгляде вызов. Чарли не может знать, что это мы избили его брата, но он явно догадывается. А, значит, еще на одного врага у нас теперь становится больше.