Глава 15

Я не видела, куда именно мы приехали. Все произошло стремительно. Машина остановилась, меня вытащили под руку, и я оказалась в полутемном коридоре напротив своего мучителя. Наверное, здесь все и произойдет… Здесь я останусь навечно. Хан повернулся ко мне и пронизал меня страшным взглядом, а мне захотелось закричать от этого выражения лица, как будто он сейчас вынесет мне смертный приговор. Черты заострённые, выдающиеся, словно прорисованные черным грифелем, такие четкие, грубые и все же притягательные. Сверкнул взглядом, и я инстинктивно сжалась, приготовилась к тому, что он меня снова ударит. Отступила, а Хан пошел на меня. Небрежно, как всегда легко, как та черная кошка на улице. Загоняет свою жертву, чтобы потом сцапать в углу. И так и есть. Я для него жертва. Он отловил меня, приволок обратно в свою клетку, и я не знаю, каким будет наказание. Хан был в ярости, но сдерживался, и эта сдержанность пугала и заставляла паниковать. Когда человек полностью себя контролирует, он опасней в тысячи раз, чем тот, из кого выплескиваются эмоции.

– Только не убивайте меня… Я хотела домой.

У. Соболева. «Невеста для Хана»

Я бы мог убить за нее любого. Даже сына. Да, пусть не родного, но сына. Я его воспитал, он носит мою фамилию, и пока что он единственный мальчик в этой семье.

Я мог в этот момент вырвать ему сердце. Ему, его похотливой суке жене, которую я видел насквозь и знал с самого детства.

Посмотрел в ее глаза и понял – приговорила она. Ее затея, дело ее рук. И тетка промолчала. С ней тоже разговор состоялся.

– Как ты позволила?

– Законы для всех одинаковые! И чем твоя жена отличается от других членов семьи?

– ОНА! МОЯ! ЖЕНА! Вот чем! Я буду казнить ее, миловать! И пока меня нет, я приказываю не прикасаться к ней и пальцем!

– Мне приказываешь? – тонкие брови тети вздернулись вверх, и она подняла острый подбородок.

– Тебе приказываю! Не посмотрю на то, что ты мне родная, и отправлю отсюда! С сегодняшнего дня ТЫ! Слышишь меня? ТЫ! Ты будешь отвечать за то, чтобы Аллаену никто не трогал! Чтобы на нее не смотрели, не дышали, не чихали в ее сторону!

Тяжело дыша, смотрит на меня, но перечить не смеет. Очень хочет, ее аж разрывает, но не смеет и никогда не посмеет. Потому что я мужчина.

– С каких пор я должна присматривать за кем-то в этом доме?

– С сегодняшнего дня. Я больше не хочу бояться за нее и…

– Ты за нее боишься? Я не ослышалась?

Замер и стиснул челюсти. Сам не понял, как сказал это, а когда сказал, то понял – да, боюсь. Мне страшно, что ее не станет рядом со мной. Почему? У меня не было ответа на этот вопрос. Но от одной мысли, что кто-то причинит вред этой женщине, меня начинало раздирать на части.

– ОНА МОЯ! А то, что принадлежит мне, никто не смеет трогать!

– Не ты ли говорил, что она должна понести тяжкое наказание за грехи ее отца? Не ты ли говорил, что эта девка, что ты отомстишь ей и вывернешь ее наизнанку так же, как ее отец сделал с нашей семьей? А вместо этого ты привел ее в наш дом, женился на ней, а теперь нарушаешь законы нашей семьи и милуешь ее, когда она украла золото?

– ОНА НЕ ВОРОВАЛА! – уверенно рявкнул в лицо тети, и та отшатнулась.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Она бы никогда не украла!

– Ты ее защищаешь! Ты…ты влюбился в нее, она заняла твое сердце! Вот почему ты заступаешься за нее! Ты впустил ее к себе в душу, сын! Ты дал ей властвовать над тобой!

– НЕТ! Нееет! – зарычал в лицо тете, – Она расплатится за все. Потом…позже. Когда я наиграюсь. Но только Я буду решать когда! Ясно?

– Мне все давно ясно. Я вижу, как ты на нее смотришь. Я слишком хорошо тебя знаю.

– Значит плохо знаешь.

Развернулся и вышел из ее комнаты, хлопнул дверью. Направился быстрыми шагами в комнату Аллаены. Когда нес ее на руках, она потеряла сознание. Врач осмотрел ее. Сказал, что потеря сознания связана со стрессом и сильным испугом.

Пока она спала, лежал и смотрел на нее. Впервые так близко и так долго. Потому что раньше трахал ее и уходил. А сейчас позволил себе остаться…Зачем? Не знаю. Мне так хотелось. Впервые остаться рядом с женщиной и не для того, чтобы ее отыметь. Еще ни разу я не был в такой близости с кем-то. Вот так в нескольких сантиметрах, чтобы видеть лицо, чтобы чувствовать дыхание.

У нее очень тонкие черты. Аккуратные, красивые. Вблизи мне казалось, что она еще красивее. Намного ослепительней, чем тогда, когда я увидел ее впервые рядом со своим сыном и оцепенел от внезапной вспышки. Не в голове. Нет. Вспыхнуло в грудной клетке. Загорелось с такой адской силой, что захотелось заорать…А сейчас, когда лежу рядом с ней. Я сам не знаю, что чувствую. Есть какое-то тянущее ощущение под ребрами. Оно сладко-болезненное. И я не знаю, нравится ли мне это ощущать. Оно становится все сильнее по мере того, как я рассматриваю ее ресницы, ее ровный нос, красиво очерченные губы, гордые брови такие же светлые, как и волосы.

Ее рот немного приоткрыт, и мне видны два белых ровных зуба…адски захотелось провести по ее губам языком. Не сильно, не вонзиться ей в рот, а именно провести по нижней губе. Я не мог подобрать слово…под понимание, как провести. Я не знал таких слов. Они напрочь отсутствовали в моем лексиконе.

Перед тем как прийти к ней и лечь рядом, я ходил смотреть камеры. Нет, не те, что все знали и удалили оттуда пленку, а другие, спрятанные в потайной комнате возле чердака и записывающие без ведома кого-либо из домашних.

Я точно знал, что она не воровала. Я мог бы ответить за ее невиновность лично и оказался прав. Золото подбросила горничная Лами. Кто ей приказал, я тоже знал хорошо. У меня еще будет разговор с Лами и очень серьезный. Еще одна такая выходка, и она сама останется без пальцев.

Когда проснулась, я вдруг понял, что хочу, чтобы у Аллаены всегда была со мной связь. Хочу, чтобы я мог позвонить ей, и она ответила мне, хочу видеть, где она и что делает.

А потом…потом я не смог вдохнуть, не смог выдохнуть. Ничерта не смог. Наверное, лучше бы она меня ударила. Наотмашь. Чем коснулась моего лица. Никто и никогда не прикасался ко мне вот так.

Первым порывом было сломать ей пальцы…вторым ударить…а третьим…третьим порывом было замереть и молить Аллаха, чтобы она не переставала гладить мою щеку. Я, как жалкая бродячая собака, готов был подставляться еще и еще, чтобы она только не убирала свои тонкие пальцы и трогала мою кожу их нежными кончиками.

– У вас…очень красивые глаза. В них словно растаяло золото. Никогда раньше не замечала…и ресницы, они длинные и пушистые. Они делают ваши глаза мягче…

Что? Что она говорит? Она сумасшедшая?

– Замолчи! – мне захотелось сдавить ладонью ее рот, не дать говорить больше ни слова…потому что собаке внутри меня нравилось это слушать. Жалкой необласканной псине, которую никто и никогда по-настоящему не любил, нравилось то, что она делала и говорила, и за это псина могла ее разодрать на части.

– Почему? Разве я сказала что-то плохое? Еще мне нравятся ваши губы…они словно высечены из камня, они такие полные. Особенно нижняя…с ямкой посередине так, что с обеих сторон как будто влажная припухлость. Мне хочется тронуть ваши губы.

Тронула, и меня шарахнуло током. Я весь дернулся, содрогнулся. Под ее пальцами полыхает огонь, кажется, кожа сейчас слезет, кажется, я сам сейчас сойду с ума.

– Хватит!

– И волосы…они жесткие на вид…но, если их коснуться, они напоминают шелк. Вот здесь на висках особенно мягкие, как у девушки.

– Жена должна повиноваться мужу…, – мой голос срывался, и ком застрял в горле, псина выла внутри «не замолкай…говори еще, говори…». – Я хочу, чтобы ты замолчала! Заткнись…Аллаена!

– Разве не в ласке мое повиновение вам? Разве я… я не могу восхищаться вами?

Этот голос…в нем нотки, незнакомые мне, так непохожие на нее. И мне физически больно слышать ее голос именно таким. Меня всего корежит, меня трясет. Но псина уже сдалась, она прижала уши и хочет, чтобы ее гладили. Чтобы вот эта нежная ладонь трогала ее изуродованную морду, ласкала. Потому что меня никто и никогда не ласкал. Женщины не прикасались ко мне. Я не позволял.

Вцепился в ее горло, не в силах выдержать эту пытку, не веря сам себе, что ко мне можно ВОТ ТАК прикасаться.

– Не боишься дразнить зверя?

– Боюсь… – она всегда отвечала честно, никогда не лгала. Именно за это мне иногда хотелось ее убить. Но только не сейчас. Сейчас я жадно впитывал эту правду в себя, сейчас меня просто трясло от этой правды.

Но я не позволю ей свести себя с ума. Я заставлю ее замолчать, а дикому зверю позволю вырваться наружу и наброситься на нее, чтобы больше не смела гладить и ласкать. Пусть лучше ненавидит, так честнее.

Я не могла уснуть. Сегодня не могла. Я вдруг ощутила себя вымотанной. Уставшей от этой войны, от хождения по краю бритвы. Мне до боли захотелось к маме. К моей любимой мамочке и узнать, как там Аленка. Удалось ли сделать операцию, нашла ли мама деньги.

Я лежала в постели и вспоминала свое детство, когда играла с сестрой в куклы, и как мама пела нам колыбельные, как читала нам сказки, как мы играли в карты и в «Монополию». Мама научила меня играть в шахматы…мама многому меня научила. У меня были хорошие родители. В отличие от многих моих сверстников у нас была благополучная семья, пока не появился отчим, но мама быстро выгнала его из дома, когда поняла, что мы с Аленкой ему не нужны. Пусть я не родная дочь… а Алена, ее он тоже никогда не любил.

Как же смутно я помнила отца. Он погиб. Я помнила только похороны, его тело приехало в гробу. Мама ужасно плакала, я спала у соседки. Мне было лет пять. Я помню грустные лица, помню, как играл гимн и приехало много военных. Важный дядя вручил маме какую-то коробочку. Потом я узнаю, что это ордена. Живым я отца не помнила совсем. Может быть, урывками. То сижу у него на плечах в зоопарке, то мы катаемся на машинке, в которую бросали копейки, то я ем леденец, а папа несет шарики. Но когда это было и где, не помню. Еще помню, как он улыбался. У него гладко выбритое лицо, красивые голубые глаза и невероятная улыбка.

После его смерти мама слегла в постель. Мной занималась бабушка, забирала к себе, нянчилась. Мама часами лежала на постели и смотрела в потолок. Ее уволили с работы…Нас кормила бабушка, и иногда что-то приносили соседи. А потом я заболела. Простудилась. Воспаление легких перетекло в плеврит, и мне делали прокол в легком. Мама ночевала со мной в реанимации на матрасе на полу. Мы пролежали с ней целый месяц, а когда вышли, то она вернулась ко мне из своего горя. Она начала жить. Для меня. Устроилась на работу на вещевой рынок, там и познакомилась с отчимом. Он долго ее обхаживал, и она вышла за него замуж уже на последних месяцах беременности.

Мамочка моя…Помню, как она выгнала его только за то, что повысил на меня голос. Всегда горой стояла за нас с сестрой, не позволяла кричать и бить. Становилась между нами и могла в глаза вцепиться. А отчим выпивать начал и домой не приходить по ночам. Так и развелись.

Мамааааа, как же дико я скучаю по тебе. Одно только радует – ты считаешь, что у меня все хорошо. Постепенно дремота окутывала меня, я прикрыла глаза, как вдруг услышала крик. Мужской крик. Переходящий в стон. Подскочила на постели. Крик повторился. Мужчина кричал очень громко.

– Мамаааа!

Я спрыгнула с постели, выбежала босиком в коридор. Я уже знала, кто это кричит. Ведь его комната рядом с моей. Толкнула дверь и замерла на пороге – Ахмад метался по постели, хватал воздух скрюченными руками и орал. То на русском, то на своем. Орал громко, навзрыд.

– Мамочка…нет! Мамочка, открой глаза, мамочка, не умирай…зачем они это сделали, мамочкааа…

Хотела броситься, но меня схватила за рукав Азиза и отрицательно покачала головой. Я скинула ее руку и подбежала к постели. Мужчина метался по подушке, рыдал, скрежетал зубами.

– Ахмад! – позвала я, схватила его за плечи, – Ахмааад! Это сон! Слышишь? Сон!

Кричит, бьется. Потом схватил меня резко и прижался всем своим большим и дрожащим телом. Мокрый, горячий.

– Мамаааа…, – а я…я вдруг погладила его по голове, прижимая к себе, провела пальцами по жестким и непослушным волосам, по затылку, по спине. – Не умирай, мамаааа….

– Тшшш, Ахмад, это сон. Просто страшный сон.

Он всхлипывает и судорожно хватается за меня дрожащими руками, и я сама в шоке от того, что этот сильный человек такой жестокий, властный и жуткий плачет у меня на груди навзрыд. Медленно опустилась на подушки спиной, чувствуя, как он судорожно держится за меня обеими руками и теперь не отпустит, мне не вырваться. Я продолжаю гладить его по волосам, перебирать их на лбу и у висков. Когда-то, когда я была маленькая и мне снился плохой сон, мама приходила ко мне в спальню, я клала голову к ней на колени, и она пела мне колыбельную. Иногда без слов. Просто укачивала и напевала мелодию. Порой мне казалось, что эта мелодия придумана ею.

И… я вдруг услыхала свой собственный голос, он что-то напевал. Точнее, повторял то, что мне пели в детстве. Руки гладят голову мужчины, и я слегка раскачиваюсь всем телом, пока не ощутила, как ослабла хватка рук, как потяжелела голова, и не поняла, что он заснул. На мне. У меня на груди.

И мои руки в его волосах. Я все еще их глажу, пропуская между пальцами, опускаясь к спине…под подушечками бугрятся жуткие шрамы, и мои руки начинают мелко подрагивать.

Азиза прикрывает дверь и улыбается мне. ЕЕ улыбка нежная и удовлетворенная. А мне…мне немного страшно и непривычно. Я в логове зверя, в его самой берлоге и нахожусь совсем рядом. Меня так просто сейчас сожрать.

Сама не заметила, как начала засыпать, обняв его голову обеими руками.

Мне приснился отец в военной форме. Он появился передо мной где-то в лесу, взял за руку и повел за собой. Мы долго шли по мокрой траве оба босые.

– Папа, куда ты меня ведешь?

А он молчит и прикладывает палец к губам. И я помню, что это означает секрет, который мы не расскажем маме. Папа ведет меня куда-то к дымящимся деревенским домам. И дым начинает забиваться мне в ноздри. Запах ужасный, как будто горелое мясо. Оно воняет и сводит с ума своим смрадом. И вдруг я понимаю, что повсюду вокруг меня трупы, ими усыпана земля. Это женщины, дети и старики. Все залито кровью. Мне становится страшно, и я пытаюсь вырвать руку из отцовской руки, но он крепко меня держит и ведет. Пока мы вдруг не оказываемся возле тела женщины. Мне не видно ее лицо, только платок, окровавленные голые ноги.

– Папа…кто это сделал? Папааааа…кто это сделал? – кричу я во сне.

А он вдруг хватает меня за обе руки и шепотом отвечает:

– Это не я…Вика, слышишь, это сделал не я!

– Папа!

Он уходит назад, разрывая контакт наших рук, а мне страшно остаться с телами совершенно одной, и я кричу и тяну к нему руки.

Пока вдруг не просыпаюсь…я лежу на животе. Вспоминаю, как я тут оказалась, резко вскакиваю. Рядом никого нет. Тяжело дыша, сажусь на постели. Сердце все еще сильно колотится. Я совершенно одна в ЕГО комнате. Зверя рядом нет, а я в сердцевине его лежбища. Впервые.

На стене тикают красивые часы с восточным орнаментом и нарисованным и выбитым камнями тигром. Еще довольно рано, и я знаю, что сегодня выходной. Только сейчас замечаю, что постельное белье черное, покрывало сползло на пол. Вся комната мрачная, темная, тяжелые шторы не впускают солнечный свет, только редкие лучи пробиваются в узенькие щели. Первый порыв убежать…Но я сдерживаюсь. Если я хочу на свободу, то я должна познакомиться со своим палачом поближе, узнать его изнутри. И где, как не в его берлоге, лучше всего это можно сделать.