46

Невидимые тиски давили изнутри на грудную клетку, и, казалось, что ребра сейчас треснут. Дан преодолел лестничный пролет прежде, чем тело скрутило от жгучей боли, буквально пронзившей каждую мышцу, каждый нерв, точно кто-то всадил невидимый нож между ребер и провернул рукоятку.

Ключи выпали из онемевших пальцев левой руки. В ушах лихорадочно стучал пульс. А в голове – одна единственная мысль: «Это, мать твою, и есть конец?».

А как же дом-дерево-сын? Как же светлое будущее рядом с любимой женщиной и домик у моря? Как же весенние гонки, где он обещал реванш Джеку? Емеля? Неужели он вот так, запросто, уступит ее Мартынову?

Все прошлые поступки вдруг показались мелкими и никчемными. Они виделись Арканову словно со стороны, через призму боли и удушья.

- Слышь, мужик, не дури! – раздался смутно знакомый голос.

Но Данил не реагировал на него. Все, чего он желал – это освободиться от той боли, что не позволяла ему двинуть ни рукой, ни ногой. Не позволяла сделать вдох.

Он понимал, что кто-то кричит совсем близко. Кто-то говорит с ним. Кто-то пытается впихнуть таблетки, заставить разлепить онемевшие губы. Но все казалось неважным. Даже боль.

Ему удалось разлепить отяжелевшие веки, но только благодаря тому, что настойчивый аромат сирени заполнил легкие. Глубокий вдох заставил тело содрогнуться от приступа боли. Но перед глазами появилось лицо Емельяны. Хрупкая, почти прозрачная фигурка заслонила собой целый мир. Крупные капли повисли на длинных ресницах. Данил хотел поднять руку, чтобы убрать ее слезы. Ведь она не должна больше плакать. Только не из-за него. Но рука не шевелилась, словно кто-то прижал ее к полу подъезда, на котором он очутился неизвестно каким образом.

Он хотел сказать, как она красива, и что она – самое дорогое, что есть у него, Арканова. Что он сожалеет обо всем, что сделал и сказал. Что он никогда бы не бросил ее, если бы видел иной выход. А теперь безмерно сожалеет о прошлом.

Он начал говорить, но из горла вырвалось всего одно едва различимое:

- Емелька…

Лицо девчонки исказилось, точно и ее прошила невидимая, но осязаемая боль.

- Молчи, дурачок, - скорее разобрал по губам, чем расслышал Арканов.

Между повторяющимися витками режущей боли, Данил ощутил, как девчонка переплетает свои пальцы с его ладонью, крепко держит, словно делясь своими силами с его обездвиженным телом.

- Помнишь? Я обещала, что не дам тебя в обиду, - всхлипнув, улыбнулась она.

Данил хотел кивнуть. Разумеется, он все помнил. Помнил ее улыбку в тот день. И то чувство эйфории, когда адреналин бурлит по венам и хочется взлететь вместе с байком.

Но темная пелена поглотила его, заставляя сжать тонкую ладонь крепче, словно только она служила ориентиром для него, словно только благодаря ей он цепляется за жизнь.