Глава 23

РУСЛАН

Я окончательно запутался. И не понимаю уже, что происходит в моей жизни. Жизни, где всё всегда (окей, не всегда!) было распланировано, а каждая мелочь лежала чётко на своём месте.

Единственное, что я себе сейчас позволяю, чтобы не сорваться и не сделать ещё хуже: разводить руками в стороны. И мысленно повторять один-единственный вопрос: «Да как так-то, а?!»

За моими плечами никогда не стоял богатый папочка. Мама никогда не помогала мне подняться после очередного падения и не обрабатывала разбитые коленки. И я сам смог достичь большего, чем многие из тех, кого Никольский считал по-настоящему достойными людьми.

Его дочь была для меня как свидетельство новой жизни. Где я, в отличие от других, смог смыть неприятный запах, въевшийся в кожу, а сам своими руками, трудом и потом добился всего, что у меня есть.

Я уверял себя, что мне теперь позволено всё. И что с моим мнением будут считаться даже такие ворошилы, как Анатолий, который незадолго до нашего с ним «серьёзного» разговора успел опрокинуть меня на парочке собраний, потому что наши с ним финансовые интересы уже успели не единожды скреститься.

Впервые я увидел его девчушку случайно. Рядом с ним на светском приёме. Молодая. Статная. Она просто мечта. Такие бабки в её мире крутятся… И мне искренне хотелось приобщиться к этому.

Я ещё тогда подумал:

«А что бы ты делал, Анатолий, если бы твоя девочка на такого безродного повелась? Смирился, послав в жопу свои обещания, или и дальше пытался стебать при первой же возможности?» 

Мысль пришла внезапно. Но тогда я за неё зацепился. Конкретно так зацепился.

«А что?! – думал я. – Мне очень даже пригодится родство с её породистым папашей, который почти захлебнулся в собственных долгах и который очень скоро уже продаст то единственное, что ещё у него останется. Родную дочь. Так сказать, использует не по назначению».

Но старик, на удивление, оказался крепким орешком и завуалированно послал меня на три буквы. Никольский моё предложение даже и слушать не стал.

Этот почти банкрот презрительно выплюнул мне прямо в лицо:

– Ты мою дочь не потянешь, Руслан. Это не твой уровень.

Моему негодованию не было предела. Никольский уже разве что на коленях не ползал перед кредиторами, но именно я в его глазах оставался пресмыкающимся! Жалким червяком!

И так на меня смотрели они ВСЕ!

Я бесился, да. Злился в душе, но сделать ничего не мог. Не получалось пробиться в их мир. Мир избранных. Не получалось добиться необходимого мне расширения. Ничего не получалось. Просто не получалось! Потому что самые лакомые финансовые куски всегда доставались не мне!

А я так хотел иметь ко всему этому доступ! Просто до одури, до скрипа зубов, которыми я уже привык отрывать себе хвалёные перспективы.

В тот раз я уехал, махнув рукой, стараясь особо не зацикливаться на яркости женского взгляда, прожигающего меня насквозь с долей страха, благоговения, интереса и удивления.

Но когда эта девочка после неожиданного звонка нерешительно заглядывала мне в глаза и перечисляла всё то, что свалилось на её золотую головку, мне стало её по-настоящему жаль.

Матери нет. Отца теперь тоже. Никого из близких (а я-то не понаслышке совершенно точно знаю, что значит быть одиночкой). Её привычная жизнь была разрушена до основания. А детский взгляд на вещи претерпел существенные изменения. На её хрупкие плечи свалился такой груз, что не каждый мужик бы выдержал. А она ещё трепыхалась, пытаясь хоть как-то выбраться из того мрака, который засасывал девушку в пучину отчаяния.

Только тогда я подумал, что мне, наконец, улыбнулась удача. Та самая, которая раньше меня всегда обходила стороной.

И только тогда я улыбнулся своим нелепым до этого попыткам занять достойное место в обществе, где некоторые всё ещё воротят от меня носы. Да о чём можно говорить, если до сих пор о нашей паре многие отзываются как о «дочери Никольского с мужем»?

Да. Я озвучил своё предложение вновь, сразу очертя приемлемые для себя границы, уже заранее зная, что смогу диктовать любые условия.

И насчёт ребёнка я не шутил. Я, вроде как, не торопился в этом вопросе. Но планировал укорениться. И я действительно очень хорошо знал, как воспользоваться громким именем своей отчаявшейся жены-ребёнка, чей мир перевернулся с ног на голову. Мне всё ещё нужна была эта пыль в глаза. Мне всё ещё нужно было родство с Никольским, способное приоткрыть для меня абсолютно новые двери в мире бизнеса.

Смешно сказать, я безрезультатно раз за разом разбивал себе лоб, а Ева очень быстро смогла ввести меня в узкий круг. Когда все эти «цари» на моей же свадьбе были вынуждены сидеть со мной за одним столом и пить с одной бутылки. Такие ворошилы, у которых связи на самом верху, отмытые деньги давно уже вертятся на счётах зарубежных банков, а судьбы их детей, всех без исключения, расписаны ещё до дня их рождения. И да, я знал, что Ева негласно обещана Ломановскому. Как этот придурок умудрился её прошляпить, сам не пойму. Но извиняться перед Эдиком уж точно не собирался.

Благодаря Еве я попал в другой мир. Научился работать по-взрослому, иначе вести дела. Я даже понял, как приобщиться к недосягаемому, невероятно желанному и привлечь зарубежных партнёров. Правда, вечно вылезала целая куча проблем, но это ладно. Каждое падение в итоге всегда отдаётся сладостью новой победы в будущем.

С женой мы долгое время были всего лишь посторонними. Простыми сожителями, которым даже не о чем поговорить. Её не интересовали мои дела, а мне было некогда восхищаться её успехами.

Первый щелчок раздался неожиданно. Я узнал про Артёма Мартынова – имя его слишком громко отдавалось в неприятном осознании. Человек он непростой, а известие, что он решил приударить за моей женой, меня жутко покоробило. Разозлило так, что сдержать ярость у меня получилось ну очень неудачно.

Я высказал всё Еве, чётко и ясно обрисовав свою позицию в данном вопросе. Потому что женщина должна принадлежать только одному мужчине. Без исключений. Для Евы таковым должен быть я, она ведь сама пошла на это. И я им стал.

Моё предупреждение не возымело эффекта. И это разозлило ещё больше. Поэтому, когда в следующий раз жена сама приблизилась ко мне – отчуждённая, холодная, замкнутая, смущённая – меня это вывело окончательно. Я тогда жутко взбесился: зачем она шла ко мне, если сама не хотела? Я её не принуждал, не заставлял греть мою постель или терпеть мои прикосновения. Вспыхнувшая ярость тогда захлестнула меня до краев. Моя несдержанность в ту ночь даже мне самому казалась из разряда «слишком».

На следующий же день я выловил Мартынова и спокойно, в довольно вежливой, если можно так выразиться, форме предложил мирно и по-тихому… отъебаться от моей жены! Потому что градаций у моего правила быть не может. Кроме меня у супруги мужчин быть не должно.

Когда натыкался на её горящий взгляд, я каждый раз испытывал непреодолимое желание сходить в душ и смыть с себя то презрение, которое мелькало в её глазах. Такое, которое переклинивало меня просто до одури, до потери самоконтроля. Я заплатил по всем долгам Никольского, по каким только было можно, кроме задолженности компании, чтоб она сгнила да побыстрее! Я обеспечил Еве такую жизнь, к которой она привыкла! Но я даже не услышал «спасибо»! Я всё равно в её глазах остался жалким нищебродом, с чьей руки она теперь обязана была есть!

«Ты мою дочь не потянешь».

«Деньги это ещё не всё».

Сначала я громко смеялся в душе ответом на это заявление. Но пробирающую горечь и истинный смысл этих слов я понял только недавно...

И что делать с этим осознанием теперь, мне не совсем понятно.

Потому что просто так вышвырнуть ЕГО дочь и СВОЮ жену на улицу у меня не получится. Теперь уже нет. Если бы можно было вернуться назад, я бы никогда на неё даже и не посмотрел – как-то уж слишком она мне обошлась дорого, слишком это для меня сильная встряска. Хотел в их мир – получил сполна.

Беременность Евы потрясла меня до глубины души. Такую ненависть и лютую злобу я давно уже не испытывал. Я был прибит настолько, что и сам не понял, хочу ли знать какие-либо подробности.

Взять себя в руки сейчас просто не получается. Рядом с Евой внутри всё гремит и крушится. А особенно выбешивает то, что она дёргается даже от моего взгляда. Она трясётся и шарахается от меня постоянно, с отвращением и горечью кривя губы, а кто-то другой их целовал, прежде чем поиметь и её, и, в какой-то степени, меня самого...