Глава 13

– Прос… …ть твою…

Я очнулся от хлёсткой пощёчины Каида.

– Наконец-то, братишка. У меня рука устала тебя бить, – заметив, что я открыл глаза, брат выдохнул и устало присел на кровать рядом.

Он не соврал, моя щека изрядно болела, доказывая, что это была не первая полученная от него пощёчина. Не проронив ни слова, я огляделся, убеждаясь, что нахожусь у себя в спальне. Стояла удивительная тишина. Не помню, когда в последний раз встречал такую. Осязаемую, лишающую меня желания двигаться. Слышны были лишь глухие звуки дождя за окном. Я перевёл взгляд на Каида, который, сгорбившись и свесив голову, сидел рядом. Под его глазами залегли синяки, белки покраснели, волосы были растрёпаны, будто он не раз дёргал их от злости.

– Что… – еле выдавил я.

Горло саднило от сухости, звуки царапали нёбо и глотку. Каид наполнил чашу водой и помог, поднеся её к моим губам.

– Ты спал два с половиной дня, Илос, – тихо пробормотал брат, а я скосил взгляд в сторону окна. То ли начались сумерки, то ли стояла настолько плохая погода, что дождевые тучи не пропускали и единого луча света. – Все эти дни ты лежал словно мёртвый, дышал так тихо… я даже испугался, что проломил тебе голову столиком.

Хоть голова и была ватной, а мысли вялыми, но боли я не испытывал.

– Что произошло, Илос? Что случилось с нашей сес… с Теялой?

Я вновь посмотрел в потолок, огни в двух зажжённых светильниках неспокойно плясали, постоянно меняя форму теней. Мне понадобилось сглотнуть три раза, чтобы смочить горло. Того, что я выпил, было недостаточно, и хотелось ещё.

– Что с ней?

– Она мертва, Илос.

Я медленно закрыл глаза, поняв, что снова очутился в своём кошмаре.

– Кто это сделал? Я едва нашёл тебя во тьме, что ты устроил. Сколько бы я ни просил, ты множил тени и не отдавал Теялу. Вырубить тебя стало единственным решением. Я ударил наобум, и, к счастью, ты исцеляешься. – Голос Каида звучал вяло, будто он устал биться над загадкой, а печаль высосала из него всю радость. – Кто… сделал с ней это?

А ещё в его тоне был страх. Совсем немного, но Каид боялся своего вопроса, вероятно, не желая слышать ответ.

– Я не знаю, – выдавил я, вспомнив разговор с Шейном. – Я нашёл её такой.

– Мы никого не обнаружили, Илос. Обыскали весь дворец, и солдаты до сих пор рыщут в округе. Её кожа… Проклятье! Она – одна из Первых! Тея могла сжечь любого! – Каид встрепенулся, его интонация резко сменилась с горькой на злую, придавая брату вид безумца. – Такое мог сделать разве что человек с Даром! Но кто посмел… Илос?

Я молчал, по-прежнему глядя в потолок.

– Илос! – рявкнул брат, раздражённый моей отстранённостью. – Послушай меня внимательно. – Он схватил меня за одежду на груди и потянул вверх, заставляя сесть и посмотреть ему в глаза. – Мама… не в порядке, на неё тоже напали. Её нашёл Шейн в коридоре. Она… не в себе.

Но я её вылечил. Я едва успел прикусить язык.

– Что с ней?

– Её разум. Она повторяет одни и те же вещи. Говорит, что кто-то забрал огонь Теялы. Сказала, что мужчина забрал себе огонь нашей сестры. А значит, есть ещё один Дар, Илос. Или побочный Дар. Кто-то может забирать наши силы, и это убивает нас.

Я потёр лицо ладонями, стараясь справиться с новой реальностью.

– Я предупреждал, что она убьёт тебя. Но, вероятно, вышло наоборот…

Я замер и медленно поднял взгляд на брата, не понимая, о чём он говорит.

– Это ты сделал, Илос?

Я моргнул, обескураженный вопросом.

– Небеса, Илос! Если это ты, то лучше скажи сразу! – Его голос дрогнул, но затем Каид сжал зубы, наблюдая за моим лицом, на котором, я уверен, не было ни одной эмоции. – Из-за ревности? Или вы что-то не поделили?

Я не мог понять, почему не плакал, почему не кричал, ломая всё на своём пути. Я даже не встал с кровати.

– Я не делал этого, Каид.

– Илос! – Мой ровный тон вывел его из себя, и Каид почти прорычал мне в лицо: – Я прекрасно чую твоё враньё. И либо ты сделал это, либо знаешь что-то!

– Каид, я бы никогда не тронул Тею…

– Откуда мне быть уверенным?! – Он тряхнул головой, разочарованный и злой. – Я уже сомневаюсь, что знаю тебя.

Лицо брата скривилось, словно он съел что-то кислое.

– Я слышал шёпот в твоих тенях. Как демоны, они шептали… разное, в основном об убийствах и смертях. Клянусь, братишка, я попробую простить тебя, если ты скажешь мне правду. Я попробую, Илос. – Каид неестественно быстро переходил от ярости к мольбе, его бросало из крайности в крайность, будто брат не мог решить, что чувствовать. – Мы все видели кровь на полу, и только ты можешь исцеляться.

– Я не убивал сестру, Каид. Я…

– Докажи! – рявкнул он, стискивая пальцами моё запястье.

Боль от его захвата была глухой, я едва её ощутил. Каид хотел, чтобы я показал ему прошлое. Он знал, что я могу.

И я подчинился, но позволил увидеть лишь с момента, когда Шейн покинул комнату и я остался один. Показал, как подошёл, что́ шептал мёртвой сестре и как опустил темноту, но Каид не был дураком.

– Илос… дай взглянуть, что было до этого. Что ты делал? Где был и как зашёл в ту комнату?

Я промолчал, глядя в его глаза. И даже при всём желании я не смог бы пропустить миг, когда во взгляде брата появился тот жуткий холод, словно морозный север с заснеженными пиками высоких гор и ветром, болезненно царапающим кожу.

И весь этот обжигающий холод был для меня.

Каид отпустил мою руку.

В то мгновение он перестал мне доверять.

– Мне удалось спасти Шейна, но тебя… она всё-таки погубила.

Каид встал на ноги и посмотрел на меня сверху вниз.

– Тея… её нет. Мне потребовалось несколько дней, чтобы вбить это в свою голову, чтобы понять… более я никогда не увижу её улыбку, не смогу накричать на неё или развеселить. Никогда больше её не обниму. Сейчас же я начинаю понимать, что у меня отобрали не только сестру, но и брата.

В тот день смерть сестры расколола нас. Сделала с нами то, что самой Теяле не удалось при жизни, хотя она часто совершала эгоистичные поступки. И это была не трещина, а целая пропасть, через которую ни один из нас не был в силах перекинуть другому мост.

Я до боли сжал кулак под одеялом, но ничего не ответил.

* * *

Впредь мне никто не доверял. Ни Исар, ни Каид, ни даже отец. Не знаю, что им нашептали жуткие голоса теней, но это явно их напугало. Шейн всё время оставался в прострации и не покидал своего павильона, практически отказавшись от еды. Братья решили, что, погружённый в собственную скорбь, он оказался не в силах выносить чужие эмоции, поэтому заперся в одиночестве. При свете дня я упрямо держался от Шейна подальше, не давая остальным и шанса заподозрить неладное, а по ночам залезал к брату через окно, чтобы убедиться, что он не наложил на себя руки. Он так глубоко погрузился в собственную боль, что не мылся днями, сидел сутками, не сходя с места и уставившись в одну точку. Первые разы меня трясло от гнева при взгляде на Шейна, но я видел его воспоминания и знал, что они с Теялой жертвы Дара. Всё могло закончиться совсем наоборот. Тея могла вытянуть из Шейна всю жизнь, и мы бы похоронили не сестру, а брата.

Будучи не в силах поднять руку на сестру, как на Шейна, что бы я ощутил? Винила бы Тея себя, как он, или же оправилась быстрее? Смогла бы она жить с самой собой после содеянного или сломалась бы?

Первую неделю Шейн не реагировал на моё вторжение в свой павильон, он прекратил разговаривать, а принесённую мной пищу ел только после угроз втолкать всё ему в глотку насильно. Он не спрашивал, зачем я всем солгал, а я молчаливо наблюдал за тем, как брат ест. Я смотрел на него, потерянного и разбитого, помнил мёртвую сестру и сам чувствовал себя выжженным изнутри скорбью и утратой. Я всё ещё не мог плакать, лишившись какой-то важной части себя.

На вторую неделю, несмотря на регулярное питание, Шейн продолжал терять в весе, поэтому я начал говорить с ним, убеждая, что он не виноват и всё произошедшее – трагическое стечение обстоятельств. Мне было необходимо искренне в это поверить, и я упрямо убеждал не только его, но и себя. И каждый раз моему голосу эхом вторили тени. Совсем как тогда, при конфликте с Исаром и Эйлин. Я ощущал израненную душу брата и словами убаюкивал его горе, силясь убеждениями стереть непосильный груз вины. Я не собирался забирать всё себе, но был способен разделить ношу, виноватый не меньше.

Мне стоило рассказать братьям о странных способностях сестры, но я пустил всё на самотёк, решая, что она обуздала огонь и опаснее него ничего не будет.

Медленно, но мои ночные разговоры помогали Шейну, его по-прежнему снедали вина и боль потери, но он немного оживился, прекращая походить на безвольную оболочку. Он стал есть самостоятельно, без угроз, и начал изредка выходить из павильона, чем радовал Каида, Исара и отца.

Ни тогда, ни после я так и не понял, правильно ли поступил. Правильно ли решил, что лучше будет, если меня заклеймят убийцей Теялы. Я не думал тогда о будущем, лишь знал, что Шейн сломался бы под тяжестью собственной вины, злости и недоверия членов семьи, а потом ещё и под грузом ненависти людей. Отец хоть и пытался сдерживать слухи, но они ползли. Если бы правда вскрылась, Шейн не смог бы и шагу ступить за ворота дворца без того, чтобы оказаться в толпе, которая свела бы его с ума своим презрением.

Меня же люди с тех пор по-настоящему боялись. Они видели, что я могу сотворить, и отшатывались подальше, как от проклятой твари. Даже наши слуги и дворцовая охрана старались не пересекаться со мной.

Шёпот теней отныне почти не покидал меня, чужие голоса преследовали, будто шлейф. Время от времени я нервно оборачивался на звуки, уверенный в приближающейся опасности, и этим лишь множил слухи о моём безумии. При взгляде на юг голоса тварей становились громче, поэтому я стал чаще смотреть в том направлении.

Все праздники, поход и любые планы были забыты. В нашем доме поселился траур, словно холод, просочившийся не только сквозь стены, но добравшийся до самых наших костей.

В последний раз я видел сестру на похоронном костре, а спустя полгода, в середине весны, увидел там и маму, организм которой всё же не справился. Я приходил к ней множество раз, давал свою кровь, пытаясь вылечить, однако, как оказалось, кровь хорошо лечит тело, но не разум.

Все полгода велось расследование, но так и не нашлось ни одной улики, подтверждающей, что сестру убил я. Шейн немного оправился, хотя продолжал бо́льшую часть времени проводить в одиночестве и практически не разговаривал. Реже, но я всё ещё приходил к нему по ночам, делился тем, что однажды Теяла причинила боль и мне. Но, вероятно, сущность Дара Тьмы и способность исцеляться уберегли меня от смерти. Иногда я орал на Шейна, приказывая впредь собраться и держать в узде свои способности. Заявляя, что начну ненавидеть его от всей души, если все мои старания исправить ситуацию будут напрасными.

Эти речи были словно припарки и мази для отрубленной культи. Кровь я остановил, а вот руки всё равно больше не было. И только шёпот теней, вторивший моим словам, медленно успокаивал Шейна, укореняясь в его сердце. Нам было не под силу вылечиться от произошедшего, но мы уже потеряли сестру, и я не мог позволить себе потерять ещё и брата из-за Даров, которые мы не просили.

После кончины мамы в каждом взгляде Исара, Каида и отца я видел, что они многое для себя решили. Я упрямо не признавал вину в смерти Теялы, но и не доказывал обратное. И даже веря в мою невиновность, они всё равно чувствовали, что я что-то скрывал. В таком напряжении и недоверии мы провели всё лето. Я прекратил есть с близкими за одним столом, чтобы не портить приём пищи напряжённой тишиной. Лишь отец изредка звал меня отобедать, но даже из таких встреч мало что получалось.

Я должен был сломаться под весом недомолвок, но никогда ещё тайна на душе не была для меня так легка, потому что в тот год моё сердце поистине стало чернее самой ночи.

Убедившись, что состояние Шейна стало вменяемым, а взгляд оставался осознанным весь день, не найдя иного выхода, я принял единственное правильное решение – в самом начале осени я собрал вещи и ушёл. В дорогу я взял еду, немного одежды и меч с кинжалом, которые мне подарили Исар и Каид. Перед самым отъездом я замер, поняв, что у меня не осталось от сестры ничего, что я бы мог взять на память. Ничего, кроме запаха каждого персика на всём треклятом Континенте.

– Зачем ты это делаешь, Илос? – Отец был единственным, кто заметил мой ночной отъезд.

Он подбежал в едва накинутом на плечи халате и с растрёпанными волосами. Потеря жены и дочери сказались на нём не лучшим образом. Он похудел, в волосах проступило больше седины, а тревоги отобрали у него несколько лишних лет жизни. Схватив под уздцы, он остановил моего коня недалеко от главных ворот.

– Выполняю данную тебе клятву, отец.

– О чём ты, Илос? – растерялся он.

– Я поклялся беречь каждого из вас до последнего вздоха. Я не сумел защитить Теялу, но могу оградить братьев от выбора. Выбора: убить меня или изгнать; выбора, который рано или поздно они сделают.

– Илос… не нужно.

– Ты сам в это не веришь, отец.

Я видел, что ему трудно принять решение в мою пользу. Он явно хотел понять и простить меня, хотел для себя и для всех остальных найти доказательства того, что я не причинял сестре боль, но он не мог, потому что именно я все эти доказательства и скрывал. Прежде чем ответить, отец пристально посмотрел мне в глаза, вновь молча ища подсказки, но я их не дал, сохраняя безучастную маску, ставшую моим лицом.

– Что бы ты ни скрывал, что бы ни сделал, – отец нехотя отпустил поводья, давая мне свободу, – знай, что мама любила тебя. Я же и сейчас люблю и сожалею о твоей судьбе. Сожалею, что не смог предотвратить такой поворот.

Так я стал свободным… и потерянным, не знающим, какая из сотен дорог выведет меня из лабиринта, и есть ли вообще выход из той тьмы, в которую я добровольно забрёл.

Так что никто не изгонял меня на юг в безжизненные пески. Я продолжал слышать сводящий меня с ума шёпот жутких тварей со стороны пустыни. Поэтому сам ушёл туда, решив, что, раз все видят во мне зло, то среди скребущихся там демонов мне самое место.