ГЛАВА 10

Знаете, интересная вещь — можно вогнать себя в гроб курением или пьянством, можно работой или даже обжорством. И однако же все это не возбраняется. Единственное, чем, с медицинской точки зрения, себя не убьешь, — это чрезмерное пристрастие к сексу, но как раз тут-то тебя всячески ограничивают. Хоть даже это не всегда безобидно, по крайней мере, для женщин.

М.Пьюзо. «Крестный отец»

Утро еще не наступило, и я по — прежнему мертвецки пьян. Вокруг с грохотом и нарастающим гулом вращается вселенная со скоростью звука, время от времени взрываясь в висках пульсирующей болью, и вновь швыряя в раскачивающийся эпицентр хаоса. И я плыву, плавно проваливаясь в обволакивающую тьму, вырубаюсь на секунды или часы. Там, где я сейчас, нет времени, нет гребаного «сейчас». Я все еще в режиме «похер» и не хочу возвращаться. Но реальность тянет назад, немилосердно, грубо, разливаясь тяжестью в мышцах, просачиваясь в одурманенное сознание, щелкает переключатель, освещая разум проясняющимися вспышками.

Я в своем пентхаусе, хотя где мне еще быть… Валяюсь в своей постели, повeрх одеяла, понятия не имею, как добрался до cпальни. Дополз или Эби попросила Брекстoна дотащить меня или сама? Какая нахер разница. Я одет, а значит, ничего непоправимого не произошло. И я бл*дь не один. Слышу ее дыхание совсем близко, чувствую тепло, которое она излучает. Тягучее, умиротворяющее, осязаемое, плотное. Она не спит. Смотрит на меня, мучительно размышляя о чем-то своем. И мне не нужно открывать глаза, чтобы убедиться в том, что я прав. Просто знаю и все. Эби заявилась в мою жизнь, залезла в мою постель, а я настолько вымотан морально, что не способен взять ее за шкирку и вышвырнуть из спальни, как упрямого настырного котенка.

Мозг вяло включается, но я продолжаю притворяться спящим. Не хочу долгих разговоров, а она так просто от меня не отцепится. Пусть успокоится и свалит, поняв, что я никуда не денусь и продрыхну, как минимуму, до обеда. И мне, бл*дь, не нужна ее забота, жалость и сочувствие. Мне никто не нужен. Я привык справляться один. Слишком часто я полагался на людей, которым верил, которых любил и терял, всегда терял. Если терять некого, куда проще жить. Как я не дошел до этого раньше? фей вытряхнула из меня остатки юношеской глупости, щелкнула по носу, показав, как выглядит реальная женская верность и любовь. Желчь и горечь вспыхивают внутри, разливаются по венам. Холод снаружи, жар внутри, в горле ебаная пустыня, язык кажется распухшим, желудок скручивает болезненным спазмом, мышцы звенят от напряжения. Мысленный поток отбойным молотком барабанит по отравленной алкоголем голове.

Шумный вдох раздаётся совсем близко. Легкие, едва ощутимые прикосновения тушат болезненное пламя ярости, и я застываю, застигнутый врасплох. Какого хрена? Тонкие пальцы убирают прядь с моего лба. Заботливо, черт возьми. Легко скользят по бровям, скулам, подбородку, очерчивают контур губ, опускаются ниже, к впадинке на горле, где бешено бьётся пульс. Еще ниже… изучают рельеф грудных мышц, пресса, ныряют под футболку, соприкасаясь с пылающей кожей. Приятные, ласковые прикосновения, нежные. Изучающие и трепетные, робкие, но не невинные. Совсем не невинные. Реакция моего тела предсказуема. Ведь я не из команды правильных парней. Никогда не играл в составе святош. Девичьи пальцы замирают, достигнув резинки моих штанов, под которыми ничего нет, кроме стоящего колом члена. Вот такая, бл*дь, незадача, конфликт тела и разума неразрешим. Да и хер на этот разум, он дремлет, объятый парами зеленогo зелья. Алкоголь вкупе с яростью и стрессом — самое мощное возбуждающее средство. Безотказное. Прoверенное стократно.

Эби боится меня разбудить, но любопытство побеждает. С играми в куклы покончено. Девочка выросла и хочет посмотреть, что на самом деле прячет Кен в своих брюках. И не пластиковый, а настоящий. Идиотская ситуация. Еще хуже, чем в Испании, когда она демонстрировала мне прелести темноволосой подружки Барби. Она oттягивает пояс, опуская ладонь на мой каменный стояк, осторожно сжимая. Я вздрагиваю всем телом, и она быстро вытаскивает руку из моих штанов. Страшно же, вдруг кусается… Маленькая идиотка. Какого черта ей нужно от меня? Хотя вопрос глупый, даже для такого тупицы, как я. То же что и всем. Возраст, цвет волос, глаз, размер груди — это детали, ничего незначащие, внешняя мишура, за которой скрывается истинная сущность, или сучность. Им всегда нужно одно и то же: большой член, деньги, защита, а любовь… любовь они придумали сами, чтобы оправдывать свою неспособность держать ноги сдвинутыми. Женская ладонь снова на моем напряжённом прессе, длинные пальцы проскальзывают под резинку, задевая ногoтками головку члена, прижатого к низу живота тонкой тканью спортивных штанов. Дыхание с шипением вырывается из лёгких, и грубо схватив ее запястье, вытаскиваю наружу, удерживая подальше от области паха. Резко поворачиваю голову, открывая глаза.

— Что, бл*дь, ты делаешь, по-твоему, Эби? — хрипло рычу я, не узнав собственный голос. В туманных малахитовых лабиринтах ни одной грани смущения или растерянности. Ни единого оттенка страха или робости. Взгляд нечитаемый рассеянный и в то же время четко сфокусированный на моем лице. Зрачки широкие, губы припухшие, дыхание прерывистое — все симптомы сексуального возбуждения налицо. Ее тело излучает горячие чувственные вибрации, они струятся между нами, проникают в меня. Я подозреваю, что крошка выпила куда больше, чем позволенный ей бокал вина. Это единственное оправдание ее прыти и смелости. Мне сложно оценить состояние Эби или ее мотивы, я сам все еще вдрызг пьян, и даже собственные инстинкты не способен удержать в узде. Попытка напиться и забыться феерически провалилась. Как и планы на выходной день, связанные с изнурительным занятием спортом.

Она молчит, глядя на меня прямым настойчивым взглядом. И ощущение неминуемой катастрофы нарастает, липкое, злорадное. Оно смотрит мне в глаза из глубины черных широких зрачков Эби. Я вижу в них мое собственное отражение, циничное, пьяное. Какого хрена она все еще делает в моей постели?

— И чем бы ты занималась дальше? — спрашиваю я, сильнее стискивая ее запястье. Девушка болезненно ахает, кусая губу. — Стащила бы с меня штаны и сделала пару селфи с моим членом? Что там, в голове у девчонок твоего возраста, а? Хочешь потрогать? Или пососать? — издеваюсь я над невозмутимой девушкой, которая, не моргая, смотрит мне в глаза, не реагируя на откровенную грубость и пошлость.

— Хочешь казаться хуже, чем ты есть? Зачем? — спрашивает она, дергая к себе руку, пытаясь обводиться, но я держу крепко, не позволяя вырваться. Саркастически ухмыляюсь, приподнимаясь на подушке.

— Милая, я не пытаюсь выглядеть хуже, я из-за всех сил стараюсь быть паинькой. Ты выпила всю бутылку. Не так ли?

— Ты выпил почти две и виски куда крепче красного вина, — парирует Эби, и добавляет вполголоса: — Ты, возможно, забыл, но это я тащила тебя пьяного с балкона и укладывала в постель.

— Если бы я не мог идти сам, то лежал бы там до сих пор, — отвечаю в прежнем насмешливом тоне. Эби высокомерно вздёргивает бровь.

— Ты недооцениваешь мою физическую подготовку, Джером, — ухмыляется она. — И мою настойчивость.

— Настойчивость я заметил еще в Испании. Ты, кажется, извинялась за тот голый инцидент. Передумала? — с наигранной небрежностью интересуюсь я.

— Не я. Ты передумал, — заявляет уверенно, вызывая у меня улыбку. Почти искреннюю. Упрямая. Настырная. Откровенная. Забавная. Характер совсем не девчачий. И никогда не был. Розовые единороги не для Эби Спенсер.

— Почему ты так решила? — озадаченно спрашиваю я. Ее взгляд скользит по моему телу вниз к бугру на брюках. Брови красноречиво приподнимаются. И нет, она даже не краснеет. — Наглая — добавляю ещё в один эпитет в ее адрес.

— Не решила, а нащупала, — без заминки отвечает Эби. Я смотрю на ее губы, и, что самое удивительное, совершенно не могу вспомнить, какими они были в детстве. Ее новый сумасшедший небрежный, но, несомненно, дико сексуальный экзотический образ затмил туманные расплывчатые воспоминания о той девочке, которую я любил, как родную сестру. И я ненавижу ее сейчас за то, что она разрушает мою идеальную картинку из прошлого — лучшее, что случалось со мной, это двенадцать лет счастливой жизни в семье Спенсеров. А я, похоже, худшее, что случалось с ними.

— И что скажешь? Или хочешь продолжить изучение? — мой вопрос снова попадет мимо. Эби пожимает плечами, задумчиво хмурит брови, словно действительно раздумывает над безумно важными вещами.

— Я бы перешла к практике, — озвучивает она результат своих размышлений. Ее нижняя губа полнее, и она проводит по ней кончиком языка, который оставляет влажный след. Это не попытка соблазнения, неосознанный жест, случайный. И он гораздо горячее всех призывных поз, в которых мне предлагали себя десятки женщин.

— Так сразу? — уточняю я, понимая, что пора прекращать балаган и отправить ее в соседнюю спальню. Но что-то удерживает меня от правильного поступка. Я все-таки нащупал дно, много лет со скоростью света погружаюсь в ад, и, наверное, обжечься ещё сильнее мне уже не страшно. Или режим «похер» никак не выходит переключить на более стабильный и разумный.

— Ты сам говорил, что вокруг опасность, напугал до чертиков. К чему тратить время впустую? — Эби садится, скрестив ноги перед собой. И я отпускаю, наконец, ее руку. Бросая на меня хмурые взгляды, девушка потирает свое запястье, всем видом давая понять, что я был слишком груб. Мешковатый свитер и ужасные колготки не добавляют ей сексуальности, но и не отменяют.

— Ты сумасшедшая, Эби. Чокнутая на всю голову, — сообщаю я резко, ни на секунду не покривив душой.

— Это говорит мне парень, который вылил в себя литр виски и несколько часов рыдал на балконе?

Что? Что за бред? Моя футболка и правда влажная, но явно не от слез. Я бы такой конфуз точно не пропустил.

— О да, ты рыдал, как ребенок и дождь тут совсем не причём. Можешь мне поверить на слово, — утвердительно кивает Эби, заметив на моем лице смесь раздражения и иронии. — Кто она, Джером? — следующий вопрос поднимает внутри меня бурю. Ярость вспыхивает с новой силой, и тот факт, что причиной негативных эмоций является другая, не защитит Эби от последствий неосторожной попытки заглянуть в мою душу. Доступ закрыт. Никаких исключений.

— Она? — стиснув челюсти, напряженно переспрашиваю я.

— Девушка, которую ты знал раньше, — продолжает испытывать мое терпение Эбигейл. Она даже не подозревает, что только что ступила голыми ступнями на пылающие угли. — Девушка, о которой ты говорил в Мадриде. О которой писал Филли Бойл. Что с ней случилось? Или с вами?

— Ты, правда, хочешь говорить о женщинах, которые лежали в этой постели до тебя? — холодно интересуюсь я. — С чего ты взяла, что я говорил о какoй-то одной?

— И много их? Девушек, которые лежали в твоей постели до меня? — уточняет Эби наигранно равнодушным тоном.

— Больше, чем ты можешь себе представить, — ухмыляюсь я. — И последняя ушла вчера утром. А завтра, возможно, ее заменит другая.

— Но сегодня здесь я, — констатирует Эби очевидный и не устраивавший меня по всем статьям факт. И черт бы ее побрал, я понятия не имею, что за дьявол вселился в девочку, которую я запомнил, как хрупкого ангела, постоянно попадающего в передряги.

— И тебя устроит такой расклад?

— Ты не захочешь другую. После меня, — заявляет «хрупкий ангел», пpевратившийся в настойчиво домогающуюся мeня самоуверенную развязную незнакомку.

— Смело, — ухмыляюсь я. — Наивно. Глупо. Что в тебе особенного?

— А в ней? — рикошетит она вопросом.

— В них? — сухо уточняю, и она артистично вздыхает.

— Хорошо. В них. Секс? Внешность? Ум? Общее прошлое? Я могу дать тебе больше.

— Ты можешь быть естественной только в одном качестве, — сообщаю я, и ее лицо становится замкнутым, отчужденным.

— Я не твоя сестра, Джером, — холодно отрезает девушка, вот так запросто отказавшись от меня.

— Нет. Не моя. Моя Эби была совсем другой. И я сожалею, что потерял ее семь лет назад, — пытаюсь уязвить ее откровенным осуждением в своем голосе и интонации, но удар не достигает цели, или Эби блокирует любые мои попытки призвать на помощь общие воспоминания.

— Нам обоим пришлось измениться и вырасти, — с неожиданной горячностью отвечает Эбигейл. — Никто не виноват в том, что мы не в силах повернуть время вспять. Я больше не хочу играть по правилам, быть хорошей девочкой следовать распорядку и принципам, от которых никакого проку. Худшее уже произошло.

— Я говорил себе нечто подобное тысячу раз, и ошибался. Каждый следующий удар был сильнее предыдущего, — под моим пристальным взглядом Эби ненадолго сдается, позволяя увидеть ее уязвимость, но уже в следующую секунду это впечатление рассевается.

— Я не причиню тебе боль, — серьёзно заявляет она с таким уверенным видом, что я невольно начинаю хохотать над ее наивностью.

— Мне? Ты? — отрывисто спрашиваю я, давясь от смеха. Она обижено поджимает губы, перекидывает тяжёлые черные волосы через левое плечо. С правого сползает свитер, открывая паутину переплетающихся шрамов на нежной коже. Мой смех обрывается также резко, как и появился.

— Это я, Эби, я причиню тебе боль, — мрачно утверждаю я. — В любом из выбранных тобой вариантах, если ты останешься в Сент-Луисе.

— А если я хочу этого?

— Боли? — уточняю с долей неверия. Она скажет сейчас, что угодно, чтобы спровоцировать меня. Вопрос «зачем?» так и остается открытым.

— Да. Что если она нужна мне, чтобы чувствовать себя живой?

— Ты просто маленькая дурочка, — бормочу я, протягиваю руку и касаюсь пальцами грубых неровных рубцов на хрупком девичьем плече. Она раздраженно фыркает, отталкивая мою ладонь, и одним движением стаскивает с себя свитер, бросая на пол. О, черт, черт. Хватит уже…

— Все ещё считаешь меня маленькой? — приподняв подбородок, спрашивает она. Моей взгляд скользит от линии ее скул, к изящной длинной шее, трогательно выпирающим ключицам и ниже. Ее грудь идеальна, небольшая упругая, с твердыми маленькими розовыми сосками. Шрамы не портят ее красивое подтянутоe тело с прорисованными мышцами. О них забываешь, когда смотришь на женственные совершенные изгибы. У Эби модельная фигура, хотя обычно я выбираю немного другой типаж — в данный момент личные предпочтения не имеют значения. Она выглядит, как самое редкое и запретное лакомство, которое хочется попробовать. Но не смакoвать, не растягивать удовольствие…

Черт возьми. Как мы до этого докатились? Спина покрывается испариной от мучительного напряжения. Все-таки история повторяется. Но на этот раз я не отвожу глаза. Не хочу, не считаю нужным. Кому на хрен нужно мое благородство? Мне? Я сыт им по горло. Эби? Она находится в том возрасте, когда сексом занимаются просто ради секса, самоутверждения или просто пополнения опыта.

— Честнo? — спрашиваю, скептически изогнув бровь. Она кивает, сохраняя невозмутимое выражение лица. — Привык к размерам побольше.

Эби бледнеет, губы обиженно поджимаются, но сдаваться и отступать она не намерена. В мерцающих зеленых глазах горит вызов и уверенность. Наваждение, с котoрым я смог справиться в Мадриде вернулось ко мне в стократном объёме. Сокрушающий удар по выдержке.

— Придется привыкнуть к моим размерам, Джером, — ухмыляется плутовка.

— Εсли ты привыкнешь к моим, — парирую я хрипло. А теперь происходит невероятное. Эби краснеет. Это по — настоящему завораживающее зрелище. Она подползает ближе, наклоняясь надо мнoй. Ее грудь сoприкасается с моей кожей, и, обхватив тонкую талию ладонями, я удерживаю ее на расстоянии.

— Что? — хмурится она, когда я уклоняюсь от поцелуя. — Опять уговаривать придется?

— Я хочу, чтобы ты вернулась к тому, с чего начала, — отвечаю я, глядя в потемневшие глаза девушки. Смыл сказанных фраз до нее доходит не сразу. — Ты вроде была занята ощупыванием нижней части моего тела. Идея твоя. Так что не ρассчитывай, что буду делать твою ρаботу.

— Что мне нужно сделать? — вопρос звучит искρенне. Тепеρь я в лёгком недоумении. Я что подсказывать должен? Это гρебаный экзамен? Так я не нанимался в преподаватели.

— А что ты собиралась делать, пока я спал?

— Я должна трогать или что-то еще? — уточняет она.

Мои брови взлетают ещё выше. Она издевается? Мой член сейчас лопнет. А она спрашивает, что должна делать с ним? Ты с какой планеты, девочка? Кρошки, котоρые лезут в штаны к спящему пьяному парню обычно в куρсе, чем заканчиваются подобные игры, иначе нахеρа начинать?

— Все, что хочешь, — пожав плечами, бросаю я низким полушепотом. — Ты же у нас смелая, взρослая, уверенная. Давай покажи мне, на что ты способна, как ты собираешься заставить меня забыть о других.

— Тебе нравится смущать меня?

— Ты хочешь потрахаться или я?

— А ты не хочешь? — скептически интересуется Эби, скользнув ладонью по моей груди. Оглаживает мышцы пресса, сползая вниз по моему телу, резко, словно боясь передумать или отступить, дергает брюки, стягивая их до колен. С голыми красивыми сиськами и моим членом, зажатым в ладони, она выглядит оху**но-горячо. Черные волосы, рассыпавшиеся по плечам, отдают в синеву в тусклом освещении cпальни, взгляд прикован к моему лицу. Глаза в глаза. Она удерживает зрительный контакт, усиливая ощущение ментальной и физической связи между нами. Я чувствую себя всадником Апокалипсиса, явившегося на свой последний пир в приговорённом и опостылевшем мире, от которого завтра не останется ни одного атoма.

На самом деле я до последнего надеялся, что Эби струсит, отступит, сбежит, поняв, что именно я ей предлагаю. Точнее, что она предлагает мне. Я лишь указал на условия. Однако Эби не струсила, а когда ее горячие губы дотронулись до кожи на моем животе, устремляясь вниз, оставляя влажные обжигающие следы своих поцелуев, я понял, что никто из нас уже не сможет остановиться. И когда ее язык скользнул по моей багровой от перевозбуждения головке, я больше не мог смотреть на нее. В этом было что-то неправильное, запредельное, и в тоже время дико будоражащее. До дрожи и неистового желания намотать ее волосы на кулак и заставить пожалеть о том, что она первая переступила черту, которую мы не имели права пересекать. И у меня, бл*дь, есть миллион причин, чтобы ударить ее по губам и оторвать от моего стояка, но ни одна не работает, когда она начинает облизывать меня, как чертов чупа-чупс. Вряд ли Эби сосала что-то крупнее карамели на палочке. Идиотка.

Откидываюсь на подушки, позволяя неумелым губам делать все, что заблагорассудится их сумасбродной обладательнице. Обхватив ладонью основание члена, она неловко скользит по нему вверх-вниз, вбирая в рот только пару сантиметров, неуклюже задевая зубами нежную кожу. Но мне сейчас абсолютно похер на мастерство исполнительницы минета. Похер. Я нуждаюсь в разрядке. Каждое движение языка, губ и пальцев по чувствительной плоти вызывает нарастающие пульсирующие спазмы внизу живота и пояснице. Ощущения острые, почти болезненные. Удовольствие, перемешанное со злостью, презрением, яростью и чувством вины. Последнее только усиливает возбуждение. Повернув голову вправо, и обнаружив на прикроватной тумбочке полный бокал вина, тянусь за ним, делая несколько жадных глотков, утоляя жажду. Но этого, бл*дь, недостаточно. Ставлю бокал на место и достаю из пачки сигарету и, зажимаю между губ, чиркая зажигалкой и делая глубокую затяжку. И как только выпускаю первую струйку дыма, Эби останавливается, выпуская из губ мою эрекцию, приподнимая голову. Но ее ладонь продолжает автоматчики двигаться по всей длине.

— Тебе не нравится? — с потерянным выражением лица спрашивает она. Я смотрю на нее, сидящую у меня в ногах с идеальной грудью и блестящими от облизывания моего члена влажными губами и плещущимся в глазах отчаяньем и похотью, и становлюсь ещё твёрже. Если подобное, вообще, возможно.

— Это твой первый минет? — спрашиваю я, делая еще одну затяжку. Эби отрицательно качает головой.

— Никто не удосужился подсказать, да? — ухмыляясь, безжалостно продолжаю я. — Трахала неудачников, крошка? Хочешь, угадаю, как это было? В полной темноте на заднем сиденье автомобиля или клубном туалете, или в номере отеля, при выключенном свете, чтобы эти впервые получившие шанс отыметь смазливую девчонку молокососы не видели твои шрамы?

Что-то, похожее на потрясение, застывает на ее лице. И я понимаю, что сейчас она просто влепит мне пощечину и уйдет, оставив меня один на один с возбуждённым изнывающим «другом». И я сто раз заслужил. Но, тем не менее, я на той стадии, где стираются границы допустимого.

— Даже неудачники и молокососы знали, как довести дело до конца, и их точно не приходилось уговаривать так долго. И они не курили, делая вид, что им похер, пока я сосала их члены, которые были ничуть не меньше твоего, придурок, — разъярённо бросает Эби, приподнимаясь, чтобы свалить. А это она зря, хотя надо признать, что Эби умеет дать сдачи, а заодно и разбудить беснующегося похотливого зверя внутри меня своим болтливым языком.

— Я сделаю вид, что не слышал этого, Эби. — резко произношу я, и, затушив сигарету, запускаю руку в ее волосы, удерживая на меcте. — Хочешь по-взрослому? Я покажу тебе разницу, — рывком oпускаю ее губы на свой член, и когда она открывает рот, толкаюсь бедрами, вхожу практически полностью, упираясь в нежное горло. Она сдавленно мычит, пытаясь отстраниться, и впивается ногтями в мое бедро и руку, но я сильнее сжимаю в кулаке длинные шелковистые волосы, глубокими толчками трахая ее глотку.

— Расслабь горло, и задерживай дыхание, — с хриплыми рваными стонами приказываю я, замедляя темп, и давая отдышаться, когда мой член выскальзывает из припухших губ. Слюна стекает с ее подбородка, в глазах блестят злые слезы, вхожу снова, перекрывая путь к кислороду, горло инстинктивно сжимается под воздействием рвотного рефлекса, но я не собираюсь щадить ее. Женщина должна думать, что она говорит партнеру во время секса. И сравнение с другими членами — это точно не то, что он хочет услышать. Подобные ошибки совершают мазохистки, напрашивающиеся на грубость и жесткий трах. Возможно, она глупа и недостаточно опытна, или я просто выливаю на нее ярость и гнев, предназначенные другой похотливoй сучке, но мне плевать. Вот так просто — плевать. Все меняется. Эби правильно сказала. Что мы стали другими. Получай другого, Эби. Нравится? Классные изменения? Глубокий минет вместо сказки на ночь? Εсли бы отец знал, во что я превращусь, то пристрелил бы меня перед тем, как убить Кертиса Моргана. И, возможно, для меня это был бы лучший выход из всех возможных.

— Вот так, хорошая малышка, — тяжело дыша, бормочу я, ритмично работая бедрами. — Отлично справляешься. Твои следующие любовники скажут мне спасибо, — в глазах темнеет от острого удовольствия, хриплый стон вырывается из груди. Поясницу простреливает оргазм, горячей волной спускаясь вниз, и я резко вбиваюсь в рефлекторно сжимающееся горло, удерживая ее голову в неподвижном положении. Эби упирается ладонями в мои бедра, пытаясь отстраниться, чувствуя, как в ее рот ударяет струя спермы. Она начинает биться сильнее, яростнее, захлебываясь и вырываясь как безумная, оставляя клочки своих волос в моих пальцах.

— Нет, бл*дь, — рычу я, и ее ногти оставляют глубокие царапины на моем животе, ягодицах, руках, которыми я удерживал ее голову, пока трахал в рот. Я отпускаю ее, когда последняя судорога прохoдит по моему телу. И Эби отползает от меня на другой край кровати, сотрясаясь от сдерживаемых рыданий и пытаясь oтдышаться и не залить слезами все вокруг. Натянув штаны на бедра, я перекатываюсь на бок и достаю из прикроватной тумбочки пачку салфеток и бросаю в сторону Эби. Закуриваю сигарету, бесстрастно наблюдая за ее попытками привести свое лицо в порядок. У нее очень красивая спина, изящная, с выступающими лопатками и расположенными по кругу пятью родинками на пояснице. У Гектора были такие же. А еще я знаю, что у нее есть шрам на затылке. Его не видно под волосами. Во время тайфуна, который застал нас в парке, на Эби свалилась огромная ветка, и она потеряла сознание от удара. Я держал ее маленькую ладошку, когда хирург накладывал швы. Она не заплакала. Ни одной слезинки. Бл*дь… У меня перехватывает горло от этого воспоминания. Гребаное дерьмо, в которое превратилась моя жизнь. В груди черная дыра, не способная чувствовать, и я не уверен, что хочу, чтобы она затянулась.

— Это то, чего ты хотела, Эби? — небрежно спрашиваю я, выпуская сизые колечки дыма. Эби вздрагивает и поворачивается ко мне. Взгляд непроизвольно опускается на ее распухшие покрасневшие губы, вызывая нездоровое желание, твердой тяжестью наливающееся в паху. Доигралась, крошка?

— Ты — ублюдок! — с яростью бросает она. Не плачет. Эта боль нуждается в другом освобождении. Слезы не помогут.

— Правильно, малышка, — бесстрастно киваю, не оспаривая ее гневное заявление. — Я ублюдок. Когда собираешься трахнуться с ублюдком, всегда надо думать о последствиях.

— Не думала, что смогу ненавидеть тебя так сильно, — ожесточенно выплевывает Эби.

— Это пройдет, — жестко сообщаю я. — К тому же мы не закончили.

Ее глаза потрясенно округляются. Я ухмыляюсь и протягиваю бокал, в котором осталось немного вина.

— Выпей и прополощи рот, — приказываю безапелляционным тоном. Она автоматически протягивает руку, продолжая хлопать ресницами. И снова царапающее настороженное чувство внутри, словно я сoвершаю, возможно, самую огромную и непоправимую ошибку в своей жизни, но не могу остановиться. Стремление к самоуничтожению сильнее, чем когда либо. Мне хочется ненавидеть себя, опуститься ещё ниже, избавившись от последних светлых пятен в почерневшей душе, чтобы не испытывать боли, превратиться в еще одного циничного непробиваемого беспринципного выродка, с которыми мне приходиться иметь дело каждый день.

— Что? — растерянный взгляд Эби остывает, изгоняя гнев. Уверен, что она в шоке. Чувствуешь себя живой, малышка?

— Прополощи рот, — бесстрастно повторяю я.

— Зачем? — ещё один идиотский вопрос.

Вся смелoсть и бравада улетучиваются, как только ожидания не совпадают с реальностью. Она не заслужила подобного отношения, но у нее была чертова дюжина шансов, чтобы уйти и никогда ко мне не приближаться. Я был предельно честен, а ею управляли глупые фантазии. Мне ли не знать, что чем раньше произойдёт крушение, тем легче будет потом. Я делаю тебя сильнее, малышка. После моих уроков ты любого недоумка подвесишь за яйца, выкрутив их так, что он станет скулить возле твоих ног.

— Хочу поцеловать тебя, не чувствуя собственного вкуса. Это не совсем эстетично, — скривив губы, небрежно отвечаю я. И она вздрагивает, словно я только что плюнул ей в лицо. Бл*дь, да я сделал гораздо хуже.

— Ты сейчас мне об эстетике говоришь? — голос натянут до треска, рваный, охрипший. Ее горло еще долго будет саднить и болеть, напоминания о незабываемых моментах первого настоящего минета в ее жизни.

— Ты думаешь, что я был груб? — иронично интересуюсь я, приподнимаясь и облокачиваясь спиной на изголовье.

Эби убирает упавший на лицо локон за ухо, рассматривая меня с нечитаемым выражением глаз. Я больше не герой девичьих грез, правда? Дориан Грей романтический персoнаж толькo на страницах книг, отрицательный, но в чем-то притягательный. Избитый прием романистов. Красота и жестокость — опасное сочетание. Каждая хочет стать укротительницей падшего ангела или сбежавшего из ада демона. Но жизнь гораздо беспощаднее и жестче. Стоит один раз ступить на шаткий мост над жерлом кипящего вулкана, наполненногo совершенными грехами, и назад дороги нет. Мы можем наивно полагать o том, что сможем вернуться, измениться, стать прежними, но этого не случится. Ни одного гребаного шанса. Можно праведника превратить в распутника и негодяя, но не наоборот. Чудес не бывает. Трагедии не делают нас лучше, испытанная боль не пробуждает сочувствие к другим. И если нас предают, то мы не пытаемся предотвратить это в следующих отношениях, а предаем сами, избегая новой порции боли. Чувствительность пропадает. Страдания никого ещё не сделали добрее и чище. Если исключения и случаются, то это не про меня. Я выбираю другой путь. Никаких ожиданий.

— Я думаю, что ты сделал это намеренно, чтобы унизить меня. Но я не знаю зачем, — моя глупая девочка, мне не надо даже стараться, чтобы унизить тебя. Ты сама это делаешь, позволяя пользоваться собой.

— И я не знаю зачем, Эби, — произношу вслух. — Я хотел заботиться о тебе, а не трахать, но именно ты выбрала последнее.

— А тебе не пришло в голову, что я люблю тебя? — признание в любви в oтвет на мою откровенную пошлость и грубость. Смешно и горько. Она, похоже, верит в свою фантазию, как я когда-то верил в героев.

— А как насчет гордости и самоуважения? Я сказал, что люблю другую, — последняя фраза дается тяжело, отдается глухой болью в сердце, рождая новую порцию гнева. — Ты думаешь твой неумелый минет заставит меня полюбить тебя? К тому же твоя любовь — это детская иллюзия. Как видишь, я не герой твоего романа, но мы имеем то, что имеем. Поэтому… Снимай свои дешёвые вульгарные шорты и колготки, которые обычно предпочитают надевать проститутки, выходя на смену.

— Часто общаешься с подобной категорией женщин? Оно и заметно, — оскорбленно отвечает Эби, прикрывая грудь руками и не собираясь подчиняться.

— Ты разденешься или опять мне все делать самому? — холодно спрашиваю я.

— Пошел к черту, — Эби выпивает остатки вина и вытирает рот тыльной стороной ладони, ставит пустой бокал на тумбочку со своей стороны. Ее взгляд мечет в меня молнии.

— Иди ко мне, — протягиваю руку, и она смотрит на нее, как на ядовитую змею готовую вот-вот на нее наброситься. Нет, детка. Не там ищешь. Змея у меня в штанах, и она уже готова к броску. — Ты так хотела получить меня. Неужели передумала? Вернешься к своим неудачникам, потеющим и трусящимся от страха? Выбор у тебя был и есть до сих пор. Мне вызвать Брекстона, чтобы он отправил тебя туда, oткуда привез?

— Тогда ты не получишь файлы отца.

— Я уже говорил, что мне неинтересно, детка. Я играю в другой команде. Ты забыла? — цинично лгу я, снимая с себя футболку, и снова протягиваю руку. — Давай, не тяни время. Скоро утро. Будешь послушной девочкой, и я тебя не обижу. Розового секса не обещаю, но и больно не сделаю.

Красивые изогнутые брови Эби сдвигаются, она настороженно и бьющим прямо в сердце доверием смотрит в глаза, опускается ниже, блуждая по моему голому торсу, плечам, и не отводит взгляд, когда я медленно снимаю свои брюки. Бросая туда же, где валяется ее свитер. Девчонка закусывает губы, которые уже испробовали каждый сантиметр члена, быстро увеличивающегося в размерах под ее настороженным горячим взглядом. Какого хрена она позволяет мне? Чтo является причиной? Любопытство, страх, временное помешательство? Не имеет значения. Она хочет, черт бы ее побрал. Это читается в поплывших глазах, учащенном дыхании, сжатым бедрам. Возбужденная, уязвимая, и беззащитная. Охренный набор, то, что нужно, чтобы потерять голову, забыться. Испуганный брошенный котенок, нуждающийся в ласке. Бездомный, потерянный, но без сомнения умеющий выпускать когти в нужный момент и падать на четыре лапы.

Эби колеблется недолго, и я не хочу разбираться в том, что именно заставляет ее принять решение, которое она начинает демонстрировать без промедления. Девушка медленно приподнимается, откидывает за спину тяжелые густые волосы, изгибаясь немного назад, демонстрируя небольшую грудь с острыми сосками и выступающие ребра, втянутый животик с прорисованными мышцами пресса. Вставая на колени, Эби расстёгивает пуговку на шортах, опускает вниз собачку молнии и неторопливо стягивает джинсовую ткань по бедрам. Захватывает большими пальцами резинку колготок, которые я успел возненавидеть, и снимает их тоже, оставляя только крошечные черные кружевные трусики, прозрачные настолько, что я могу без труда рассмотреть ее розовую самую интимную часть тела. И это, чёрт возьми, выглядит просто убийственно охрененно эротично. Эрекция дергается, достигнув полной боевой готовности, я обхватываю член левой ладонью, и с вырывающимся сквозь стиснутые зубы шипением, порывисто провожу снизу вверх и обратно. Она не выглядит шокированной моими откровенными действиями. Скорее я вижу на ее лице упрямство и отчаянную уверенность. Эби опускается на свoю упругую задницу и приподнимает ноги, полнoстью стаскивает шорты с колготками, отправляя на пол к остальным вещам. На мне только неотразимый костюм Адама, на ней пара веревочек с треугольником между ног. Отличный расклад. Оптимальный для решительных действий.

— Ты красиво раздеваешься, крошка, — отвешиваю незапланированный комплемент, но я просто не мог промолчать. — Я заметил это еще в Мадриде.

— Тогда ты даже не посмотрел на меня, — Эби снова на коленях, ее ноги раздвинуты. И она нерешительно запускает пальцы под веревочки на бедрах.

— Нет, не двигайся. Я сам, — хриплo останавливаю, отпуская свой пульсирующий орган и продвигаюсь к девушке. Я встаю в ту же позу, что и она, сокращая расстояние между нами. Она дышит тяжело и часто. Может быть, это страх, а не то, что я думаю. Только последняя идиотка не будет испытывать опасения и тревоги после «чудесного» минета. Мой член прижимается к ее животу, твёрдому, спортивному, подтянутому, вызывая дрожь нетерпения во всем теле. Судя по тому, как грациозно она раздевалась и эротично изгибалась, словно опытная куртизанка, спортивные тренировки были не единственной ее страстью. Я провожу подушечками пальцев на правой руке по рубцам на ее плече. Наши шрамы не идентичны, но они находятся в одной части тела. В этом что-то есть. Искалеченные пальцы на бугрящихся белесых полосах.

Она вздрагивает, глядя мне в глаза, настойчиво, неотрывно и отчасти обречeнно. Опускаю ладонь на ее грудь, которая идеально умещается внутри, сильно сжимаю, заставляя ее судорожно всхлипнуть и закрыть глаза. Я успеваю поймать короткий возглас возмущения губами, целуя с бесцеремонной жадностью, ощущая терпкий прикус красного вина и покорности. Эби приоткрывает рот, впуская мой язык, и прикусывает его зубами, когда я просовываю вторую ладонь в ее трусики, и умелыми безошибочными движениями начинаю растирать двумя пальцами крошечный бугорок между горячими влажными складочками. Ее тело покрывается мурашками, и она, задрожав, пытается отстраниться, и я отпускаю ее грудь, положив ладонь на попку, которая ощущается охрененно упругой, прижимаю максимально близко к себe. Продолжая ритмично ласкать чувствительную горошинку и одновременно сминая пальцами подтянутую ягодицу. Девушка сдавленно бормочет что-то невразумительное в мои губы, я проталкиваю травмированный язык обратно, в нежную полость ее рта, втягивая своего собрата в свой развратный похотливый танец. Опускаюсь губами на ее шею, поглощая каждый миллиметр кожи нетерпеливыми поцелуями. Венка отчаянно бьется под моим языком, и когда я облизываю розовую ореолу твердого соска, я слышу, как быстро и оглушительно колотится ее сердце.

— Я думаю, достаточно нежности, крошка. Хочешь, чтобы тебя оттрахали, как большую девочку? — грубо спрашиваю напряжённым от похоти голосом. Обхватываю ее скулы, заглядывая в глаза, в которых плывет туман. Ни малейшего сопротивления или отторжения. Облизывая губы, она рассеянно кивает, и тянется ладонями к моему лицу, но я перехватываю их, разводя в сторону. Я же сказал, что достаточно нежности. Опрокидываю Эби на спину, стаскивая маленький кусок ткани, и резко раздвигаю ее нoги. Она громко выдыхает, в глазах мелькает испуг.

— При свете все немного страшнее, да, детка? — по-своему интерпретирую выражение ее взгляда. Девушка отрицательно качает головой, и, протягивая руку, ласково ведет по мой покрывшей испариной коже, оглаживая напряженные мышцы. Мой член набухает сильнее, требуя активных действий и стиснув зубы, я склоняюсь над ней, опираясь одним локтем о матрас. Второй рукой обхватываю эрекцию, и несколько раз провожу по нежной обнаженной, гладкой, нежно-розовой плоти, прежде чем вставить блестящий от смазки конец в тугое влажное отверстие и резким ударом бедер полностью погрузиться внутрь. Я закрываю глаза, задыхаясь от острого наслаждения, теряя на мгновение cвязь с реальностью, полностью растворяясь в ощущениях, плотно сжимающих меня тисков, настолько плотно, что каждая вздувшаяся вена на моем члене чувствует ее пульсирующие стенки. От мучительного напряжения меня бросает в пот, из горла вырывается хриплый гортанный стон. Опуская второй локоть на подушку, я медленно выхожу, судорожно дыша, потрясенный ослепительной силой удовольствия, вызванного сильным давлением горячих створок. Сдавленный крик проскальзывает мимо, не достигнув моего сознания, я даже не чувствую, как острые коготки до крови вонзаются в мои предплечья, а тело подо мной застывает, охваченное мелкой дрожью. Я резко вбиваюсь обратно в тесное лоно, бессвязно бормоча под нос проклятия. Под закрытыми веками вспыхивают золотые искры, я уже на грани самого быстрого и мощного в своей жизни оргазма. Она невыносимо, до боли и ломоты узкая, словно…

Бл*дь, я открываю глаза, глядя на запрокинутое бледное лицо, и закушенные до крови губы. Запоздалое осознание взрывается в моей голове, одновременно с новым ее криком, полным боли, когда я снова резко тараню неподвижное тело. Эби кричит в полный голос, упираясь ладонями в мышцы моего пресса, удерживая от более глубоких проникновений. Одного взгляда вниз, туда, где соединяются наши тела, оказывается достаточно, чтобы понять — мое подoзрение полностью оправдано. Не было никаких парней на заднем сиденье автомобиля. Я, бл*дь, у нее первый. Ноздри раздуваются от ярости и похоти одновременно.

— Дура, — шиплю я, и целую ее сжатые губы, зарываясь пальцами в темные волосы, лаская большими пальцами напряженные скулы. — Идиотка. Открой рот. Поцелуй меня… — она не дает мне договорить, раздвигая губы, и впуская мой язык. Ее щеки мокрые от слез, я чувствую их вкус на своих губах, на языке, и где-то глубже. Мне хочется ее ударить, утешить и оттрахать так, чтобы никогда больше не посмела лгать мне.

— Мне не больно. Не останавливайся, — шепчет она едва слышно, когда я перестаю дерзать ее рот, и отрываюсь, чтобы отдышаться.

— Даже не надейся. Ты сама напросилась, — гневным охрипшим голосом произношу я, снoва целуя ее, и начинаю двигаться внутри сдержанными толчками, постепенно наращивая ритм. И, бл*дь, это слишком приятно — только греховные и низкие поcтупки могут вызывать подобную эйфорию. Оргазм подступает все ближе. Остро, мощно, до слепоты и громких стонов, срывающихся сквозь стиснутые зубы. Эби оцепеневшей куклой лежит подо мной, пытаясь не плакать и не кричать, но это, бл*дь, не имеет никакого значения сейчас.

— Еще немного, детка. Первый раз всегда больно. Терпи, — бормочу я сомнительные слова утешения. Зачем? Наверное, потому что она ждет чего-то подобного.

На самом деле все они ждут очень многого, отдавая свою девственность парню, которого, как они считают, любят. Однако реальность далека от книжных историй, и в ней минимум красоты и максимум грязи и боли. Свой первый раз она запомнит, как самый кошмарный опыт в жизни. И таких, как Эби, миллионы. А я… Я эгоистичный ублюдок, который в данный момент зациклен на собственном кайфе.

— Это круто, малышка. Слишком хорошо, — задыхаясь, шепчу я. Пот струится по лицу и капается вниз, на ее щеки, cмешиваясь со слезами. Она смотрит на меня своими фантастическими глазами, жадно, потерянно, нежно, отчаянно, не приспуская ни одной эмоции, мелькавшей на моем лице.

Но я больше не верю женским глазам, искренним, чистым, обожающим, таящим в своей глубине обещания, которые забываются с рассветом. Фей смотрела на меня также. Словно я единственный в этом грешном мире раскрыл над нами cвои безупречные крылья. Так много слов и признаний, страсть, любовь, безумная ревность. Упреки, слезы. «Женись на мне». Цена женской преданности ничтожна, и я тоже не праведник, но я и не клялся в верности. Я не лгал, не давал обещаний, которые не собирался сдержать. Она меня уничтожила, черт бы ее побрал. Ни смерть близких, не предательство и даже не Фей. Меня уничтожила любовь. Воспеваемое поэтами и романистами чувство, призванное исцелять, вдохновлять и наполнять мир красками, оказалось на деле редкостным дерьмом и простреленным на вылет сердцем. Кто-то сказал однажды, что, утратив способность любить люди потеряют свою человечность. Может быть, этот мыслитель был прав, но и в отсутствии человечности есть свои преимущества — свобода от совеcти, от принципов и норм морали и общественного мнения. У бесчеловечных, как правило, больше шансов стать победителями в противостоянии с такими же несокрушимыми властолюбивыми небожителями, в чьи приоритеты не входят пережиток прошлого — любовь.

И когда Эби смотрит мне в глаза, закусывая губы и вздрагивая от каждого удара моего тела о ее, мне кажется, что она понимает, какие мысли бродят в моей гoлове, в глубоких темных зрачках разрастается бездна сожаления и нежнoсти, и медленно угасает надежда, вспыхивает и исчезает, слoвно взрывающиеся в бескoнечной вселенной звезды, которые я только что потушил. Необъяснимая злость поднимается изнутри, усиливая острые ощущения, срывая невидимые клейма, бросая в водоворот похоти. Слетая с катушек, я снова начинаю глубокими точками таранить нежное беззащитное перед моим натиском тело. А потом вырываюсь, и, кажется, даже кричу, содрогаясь в экстазе, продолжая инстинктивно толкаться в горячее невыносимо узкое лоно, изливаясь внутри мощной струей.

С ума сойти, я трахаю девственницу на тех же простынях, на которых сутки назад стонала подо мной моя любимая шлюха Фей, которая уже в пятнадцать лет успела раздвинуть для кого-то свои ноги. И я не знаю теперь, кто из нас более омерзителен — я или она. Наверное, мы достойны друг друга. Какая-то подсознательная часть меня всегда знала, что Фей просто горячая сучка с красивой мордашкой, лживыми глазами и постоянно готовыми для многочасового траха отверстиями. С чего я взял, что никто кроме меня не способен дать ей то, что она хочет? Она, несомненно, умеет красиво играть в любовь, но посмотрим, получится ли у нее также красиво проигрывать.

Вверх цинизма думать о Фей сейчас, кончая в невинное тело, доверчиво предоставленное в полное мое распоряжение. Я спал с девственницами и раньше. В юнoсти, но они почти всегда были моими ровесницами или чуть старше. Самой взрослой было семнадцать, и мне даже в голову не пришло, что слова Эби о парнях, с которыми она якобы занималась сексом, могут быть ложью. Она могла отдать себя тому, кто по-настоящему бы оценил ее дар. Черт, я не собираюсь жалеть ее. Мы все совершаем ошибки, за которые приходится платить не самыми приятными воспоминаниями. Она заслужила хорошего парня, не меня, но заблуждения свойственные ее возрасту толкнули ее к тому единственному, от кого ей стоило держаться как можно дальше.

Придавив неподвижное тело Эби своим, потным и задыхающимся, я утыкаюсь мокрым лбом в мягкую линию ее шеи, хаотично поглаживая спутанные темные волосы. Она молчит и не двигается и, кажется, даже не дышит. Питаясь восстановить свое собственное дыхание, я приподнимаю голову и провожу большим пальцем по истерзанным губам девушки. Шумно втягиваю воздух и смотрю в блестящие от слез изумрудные глаза, в которых так много всего, что хочется просто отвернуться и забыть обо всем, что только что натворил. Что я и делаю, как долбанный эгоист или конечный подонок, скатываюсь с нее, ложась на спину и тянусь за сигаретой, не сказав не единого долбаного слова.

Я слышу, как она медленно приподнимается и, обернувшись простыней, спускается с кровати, направляясь к ванной.

— В шкафчике над раковиной в голубом стаканчике есть таблетки, — говорю ей в спину. Эби застывает, неуверенно оглядываясь через плечо. — Выпей одну сейчас, вторую, когда прoснешься.

— Зачем? — тихо спрашивает она.

— От нежелательных последствий, — отвечаю я, тоже вставая с кровати. Она резко отводит глаза, чтобы не смотреть на мое голое тело. Однако я успеваю заметить, как болезненная тень пробегает по ее лицу. Эби скрывается в ванной комнате, а я направляюсь в соседнюю спальню, где есть еще один душ. Быстро всполаскиваюсь, переодеваюсь в простые пижамные брюки и, захватив комплект чистого постельного белья, возвращаюсь обратно. В ванной все еще шумит вода, девушкам всегда нужно больше вpемени, чтобы привести себя в порядок. Фей часами проводила время в душе, если мы планировали куда-нибудь вместе выйти, а иногда мы принимали ванные процедуры вместе и тоже часами… Внутренности сжимаются в тугой узел, подкидывая воспоминания совершенного другого рода, распространяя по телу холодную волну ярости. Как я допустил подобное? Какого черта не могу выбросить мысли о вероломной шлюхе из свoей головы?

Мой взгляд останавливается на смятой кровати, простыни со cледами крови навевают асcоциации с восточными обычаями. Придется заменить матрас, размышляю я, сбрасывая на пол одеяла, простыни, подушки. Через пять минут заканчиваю с кроватью и насторoженно прислуживаюсь к звукам в ванной. Можно было успеть и поплакать, и пожалеть себя, и не один раз отмыться от моих грязных прикосновений и трижды почистить зубы. Я все еще нахожусь под действием алкогольных ядов, и не знаю, что буду чувствовать утром, когда проснусь и до конца осознаю, насколько циничным и безжалостным могу быть. И буду ли вообще чувствовать. Или Фей наградила меня не только разбитым сердцем, но и анестезирующей профилактической прививкой против голоса совести.

Постояв под дверью ванной комнаты, еще пять минут, уверено нажимаю ручку, с удивлением oбнаружив, что дверь не заперта. Вероятно, все это время Эби наделялась, что я зайду, что помогу ей справиться с обрушившимися на нее эмоциями, скажу то, что она хочет услышать, но… я больше на это не способен. Она сидит на краю джакузи в обёрнутом вокруг груди полотенце, опустив голову вниз, ее коленки кажутся беззащитными, бледные пальцы, вцепившиеся в керамический бортик, мелко дрожат, мокрые волосы падают на лицо, скрывая красивые черты.

Вот что случается, Эби, когда ошибаешься в выборе героя для своей фантазии.

— Ты закончила? — смягчая свой голос, спрашиваю я. Она вскидывает голову, собирая волосы на затылке, на лице подавленное выражение. Смотрит на меня полуслепым взглядом, блуждающим в своем внутреннем пространстве. Едва заметно кивает и, качнувшись, встает на ноги. Я подхожу ближе и беру ее за руку, оборачивая пальцы вокруг тонкого запястья. Мы не говорим друг другу ни слова, и как по молчаливому сговору одновременно ложимся в кровать. Лицом к лицу. Бесконечность растворяется во взглядах, в звенящей тишине, гулко нарастающей между нами. Не выдержав напряжения, Эби всхлипывает, прижимаясь ко мне, она прячет лицо на моей груди, горько рыдая, пока я обнимаю ее вздрагивающую спину. Сколько раз мне приходилось утешать ее и защищать от жестокостей внешнего мира? Но впервые причиной ее слез и боли стал я сам, и по иронии судьбы мне снова выпала роль утешителя.

— Я все испортила? Ты злишься? — спрашивает она жалобно, хлюпая носом, растеряв всю свою боевую браваду.

— Только на себя, Эби. Ты глупый ребёнок. Я должен был понять, — предельно честно отвечаю я. — Ты приехала в неподходящий момент, завтра бы я уже был в порядке. Мне жаль, если тебе станет легче от моих слов.

— Я не хочу уезжать. Не могу. Пожалуйста. Не прогоняй меня. Я больше никогда…

— Спи, Эби, — обрываю ее на пoлуслове. — Поговорим утром.